Туннель привёл к массивным воротам синего дерева, украшенным гербом Батурма: в верхнем поле осёл и ключ, в нижнем - рог изобилия. Что-то эти изображения на гербе означали - то ли в истории пришедшего из Менга великанского рода Ногера, то ли в истории рода прежних владельцев замка.

   Пришлось довольно долго стучать в ворота, прежде чем они открылись. Открыли подтянутые мертвецы в чистеньких выглаженных ливреях западного покроя - слуги семьи великана Ногера.

   Мёртвые слуги попросили Чичеро пройти во двор и побежали докладывать хозяевам о прибытии гостя из Окса.

   Зажмурившись от яркого света, Чичеро вышел в заснеженный двор замка Батурм и огляделся, насколько позволял единственный глаз Дулдокравна.

   Когда-то Батурм строился - и перестраивался -по тому же самому проекту, что и Окс с Глюмом. Те же самые три нижних яруса, предназначенные для людей, два верхних - для великанов.

   Но только - в отличие от Глюма и Окса - Батурм ещё раз перестраивался, причём сравнительно недавно. Три из пяти его башен были нещадно перестроены на западный лад - стонский или кранцглийский, и, на вкус Чичеро, представляли собой весьма комичное зрелище.

   Круглые в плане башни, поставленные на квадратную основу, казались ему игрушечными и несерьёзными. Такие башни вполне к месту во дворцах Приза, Бона или Кадуа, на худой конец - в загородных замках Стона и Южной Кранцглии, но здесь они выглядят скорее огромными пивными бочками, выставленными на шкафу.

   Радушные хозяева уже спешили к Чичеро, даже не надели верхних одежд - великаны вообще не слишком чувствительны к холоду. Жена великана Ногера и две его дочери облачились в одинаковые платья - по последней стонской моде, как её поняли на Клямщине.

   Посланника Чичеро, который за почти столетний посмертный век успел побывать и в самом Призе и во многих других стонских и кранцглийских городках, умилила вычурная смесь гордой современности и провинциализма. Современность являлась в изящном покрое платьев, провинциализм - в том, как они сидели на толстозадых фигурах великанш.

   Госпожа Ногер, Гала и Ала - так звали великанш, насколько удалось запомнить Чичеро и его карликам по знакомству в Цанце. Только вот где Гала, а где Ала, посланник не вполне чётко уяснил, и в оправдание мог бы сослаться на отвратительную великанскую дикцию.

   Чичеро церемонно поздоровался с великаншами, стараясь попадать в тон их грубоватому щебету. Отца семейства Ногера с ними не было, и на вопрос о нём посланника Чичеро хозяйка замка как-то уж слишком в лоб переменила тему разговора. Уж не случилось ли чего с бедным Ногером, который на памятном симпозиуме в Цанце был как-то болезненно худ?

   Женщины радушно пригласили Чичеро в замок, и он вошёл в него, поражаясь интерьерам, которых тоже не пощадила волна переделок. Интерьеры пострадали - вот как можно было определить характер перемен. Не дрогнувшая рука, внёсшая эти перемены, как видно, взяла за идеальный образец какой-то конкретный замок, решённый в стиле минимализма, только-только входящего в моду в Западном Запорожье.

   Глядя на гордо демонстрируемые хозяевами голые стены в пятнах, оставшихся от давних времён, Чичеро невольно вспоминал замок Мнил, из которого при попустительстве доброго Ома вся обстановка была вынесена злоумышленниками.

   Прошли в гостиную, выглядящую так же голо и неприветливо, как и все ранее пройденные помещения Батурма. Расположились на новеньких стульях, явно выписанных откуда-то из-под Цига, неудобных для грузных великанш, но очень красивых и, должно быть, баснословно дорогих. Госпожа Ногер распорядилась накрывать стол, мертвецы в ливреях западного покроя кинулись выполнять распоряжение.

   В разговоре, которым развлекали посланника хозяева Батурма, речь шла исключительно о том, каково живётся мертвецам за Западным Порогом Смерти. Поскольку же ни хозяйка, ни две её дочери сами за Западным Порогом никогда не бывали, то они, понятное дело, спрашивали об этом у Чичеро. Тот отвечал, с искренним удовольствием вспоминая свои университетские годы. При этом он старался не произнести ничего, что могло бы послужить для великанш руководством к действию, меняющему мир вокруг себя. И, конечно же, при первой возможности посланник переводил разговор на замок Батурм, на его владения на Клямщине.

   Удалось узнать, что владения эти - вполне приличные, и густо заселены мертвецами. Хотя само селение Батурм, давшее название замку, не сохранилось, зато великанской семье принадлежало целых четырнадцать деревень, своевременно спасённых от естественного вымирания путём поголовного введения крестьян в посмертие.

   - И сколько же у вас мёртвых крестьян? - поинтересовался Чичеро.

   - Я знаю точную цифру, - сказала младшая дочь Ногера - Ала (или Гала), которая не только с гордостью носила наряды западного кроя, но к тому же оказалась не чужда познаниям в арифметике, - восемь тысяч девятьсот двадцать шесть!

   - Я восхищён! - сказал Чичеро. - Что за поразительная точность! - более чем точность, его, понятное дело, восхитила сама цифра.

   - Мне легко было запомнить, - скромно потупилась юная великанша, - ведь эта цифра очень давно не меняется. Мёртвые крестьяне не мрут, но и не размножаются.

   - Да, гордо подтвердила её мать, - дар посмертного размножения был дан Владыкой Смерти немногим: только всем великанам, пришедшим в здешние места из Менга, да ещё нескольким из монархов прежних западных государств.

   Поскольку проблемы размножения западных мертвецов Чичеро не волновали, он постарался вернуть разговор к крестьянам. Бытом своих крестьян - ничуть не более западным, чем в прежние времена - великанши, понятно, не могли гордиться, поэтому отвечали с несколько поджатыми губами. Вопрос же о "призрачной шкатулке" поставил их в полный тупик. Им ничего не сказало и более "западно" звучащее выражение "киоромерхенная суэнита" - хотя его они, уж наверное, постарались запомнить на будущее.

   Чичеро, понимая, что его посещение Батурма может обернуться пустой прогулкой, стал объяснять дамам, какова суэнита из себя. Младшая из дочерей великанши с некоторой неуверенностью (может, лишь из вежливости к настойчивому гостю?) признала, что такая штука, как он описывает, у них была - но они её выбросили.

   - Выбросили? - поразился посланник.

   - Конечно. Мы ведь много всякого старья повыбрасывали! - с вызовом заверила его великанша-мать. - Свалили прямо в ров: пусть берёт, кому нужно!

   Чичеро после этих слов долго удостоверивался, не смеётся ли она над ним. Нет, не смеялась. Впору было смеяться самому Чичеро.

   Эта строительница новой жизни в замке Батурм из-за своих эстетических пристрастий избавилась от вещи, которая гарантировала благосостояние многим поколениям её мёртвых потомков! Право же, здесь пахло столь же острым великанским умом, который обнаруживал бедняга Ом из Мнила. Вопрос ещё, что хуже: расковырять свою суэниту ножичком, или выбросить в ров собственного замка на радость нищим, ищущим обогащения?

   - Когда это случилось? Когда вы выбросили коробочку? - уточнил посланник.

   - Да с полгода уже. Видите, мы расчистили от хлама целое крыло замка, усовершенствовали башни... В одной из трёх башен, подвергшихся реконструкции, наверное, и лежала эта ваша суэнита.

   - Как думаете, есть ли надежда её найти? - спросил Чичеро у младшей великанши.

   - Не думаю, что есть. Сейчас весь ров запорошен снегом, и только к поздней весне сойдёт (Клямщина всё-таки на севере Цанцкого воеводства). Но, если эта коробочка так важна для вас, мы велим слугам поискать её - когда сойдёт снег, разумеется...

   Ну вот, а удача мелькнула так близко! Подумать только: восемь тысяч девятьсот двадцать шесть теней своих мёртвых крестьян эти жертвы западной моды просто швырнули в ров замка!

   - А может, эта "суэнита" у отца? - спросила вдруг вторая, старшая из молодых барышень, Гала (или Ала). Она отличалась особенно ярко выраженным простодушием, и на неё тут же зашикали мать и сестра. Что же она произнесла недозволенного, интересно знать? И отчего же в категорию недозволенного попал великан-отец? Не запятнал ли он своё имя каким-то неудобовспоминаемым преступлением?