— Не станете же вы утверждать, сэр, что самонадеянные и оскорбительные намеки этого пирата имеют под собой хоть какую-нибудь почву?

— А разве не кажется вам, сударыня, что синьор Алонзо — тоже человек чести?

— Я не могу отказать ему в большом чувстве собственного достоинства. Это испанец! Но самоуверенность его граничит с наглостью. Сначала он вызвал во мне некоторое участие, но его дальнейшие слова... О, будь я мужчиной и услышь я эти оскорбительные речи синьора Алонзо при иных обстоятельствах... я знала бы, как держаться с наглецом!

— Мисс Райленд, разрешите мне свершить то, что и вы считали бы должным сделать в защиту фамильного имени. Я говорю не о мести безоружному пленнику, которого и без того ждет жестокая участь... Но мне известно многое... Вас ждут впереди немалые испытания и огорчения... За честь и доброе имя Райлендов еще прольется, быть может, кровь. И, когда этот час настанет, я хочу иметь право написать на щите ваше имя и хранить в сердце ваш облик!

— Боюсь, сэр, что вы слишком увлеклись собственным красноречием. По какому праву вы обращаетесь ко мне с этими странными речами, и что они значат?

— Простите меня, мисс Райленд! Я действительно совершил ошибку, поддавшись невольному порыву... Теперь прощайте и, умоляю вас, сохраните нашу беседу в тайне.

Совершенно сбитая с толку, растерянная и смущенная, Изабелла уселась на подушках коляски против мисс Тренборн. Как сквозь сон, она услышала властный голос кавалера, отдававшего приказания стражникам. Ворота распахнулись, коляска миновала длинную каменную арку и помчалась вдоль крепостной стены.

Изабелла подставила лицо под струю свежего ветра с реки. Она не могла разобраться во всем ворохе неожиданных и противоречивых впечатлений. Резкие колебания в настроениях отца... Впервые замеченная отцовская ложь... Оскорбительный тон речей дона Алонзо... Странные слова молодого кавалера де Кресси... Голова юной леди шла кругом!

И лишь в одном-единственном чувстве мисс Изабелла безошибочно отдала себе отчет: это было бог весть почему нахлынувшее чувство полнейшего равнодушия... к образу мистера Уильяма Блентхилла!

...На почтовом тракте Изабелла еще издали разглядела встречную карету. На ее дверцах красовался тот самый фамильный герб, во славу которого хотел бороться де Стресси. Уже разминувшись с коляской, карета остановилась. Правое оконце опустилось. Лорд-адмирал выглянул из него и поманил к себе дочь.

Очень сбивчиво, почти в слезах, дочь поведала отцу все впечатления, исключив из повествования лишь последний разговор. Милорд внимательно слушал.

— За что же все-таки прокурор велел арестовать Бингля?

— Я ничего не поняла, папа. Это вышло так неожиданно!

— Да, странно... Где же отец Бенедикт?

— Мы довезли его до самого порта.

— Он передал пленникам сверток?

— Да, он отдал сверток тюремному сторожу... Но, папа, скажи мне, как смел этот Алонзо...

Милорд рассмеялся, не дал дочери договорить и потрепал ее порозовевшую щечку. Оконце кареты поднялось, экипаж тронулся.

Когда коляска скрылась за поворотом дороги, граф снова открыл окно и подозвал камердинера Мерча, верхом сопровождавшего карету.

— Этот пакет отвези в гостиницу «Белый медведь», вручи его сэру Голенштедту или мистеру Бленнерду и подожди ответа. Потом поезжай в порт и поговори с отцом Бенедиктом, он даст тебе записку для меня. Ответ сэра Голенштедта и записку патера ты доставишь мне в бультонский особняк. По дороге заверни в «Чрево кита», передай Линсу, чтобы тот наведался в крепость к Хирлемсу. Пускай Линс часам к пяти-шести тоже приедет в особняк. Я буду находиться там до вечера. Кучер, Сент-Джекоб-стрит, восемнадцать!

Надзиратель Джобб сначала втиснул в узкую дверь тюремного подземелья объемистый мешок, за которым последовали матрац, набитый конским волосом, и одеяло. Пока стражники просовывали эти предметы и дверной проем, узникам каземата могло казаться, что вещи сами собою шествуют к ним в гости. Вещи свалили в самом дальнем углу, после чего в каземат был водворен и сам владелец этого скарба, капитан Гай Рандольф Брентлей. Седой моряк коротко кивнул двум старожилам каземата. С шестифутовой высоты собственного роста он осмотрел пожитки в углу, сердито воссел на убогом ложе и, отвернувшись к стене, раскурил трубку. Вступать в беседу с соседями он был явно не склонен.

Двое «старожилов» располагались в противоположном углу. Они пошептались и решили не тревожить капитана расспросами.

Тюремные надзиратели сменялись в полдень. На сей раз мистер Хирлемс явился в каземат не один. Узники удивились, увидев рядом с ним тюремного портретиста. Капитан Брентлей не повернул головы, а два бывших парламентера смотрели на художника, затаив тревогу.

В отличие от капитана Брентлея, мистер Джордж Бингль не имел при себе даже скромного узелочка. Вид у него бы убитый. Он остановился у двери, подождал, пока снаружи отгремят запираемые засовы, а затем, вероятно по старой арестантской привычке, сел прямо на пол, ибо мебели в каземате не имелось. Обхватив руками голову, он замер в позе человека, сраженного последним ударом судьбы.

Когда затихли шаги Хирлемса в коридоре, Алонзо сделал синьору Маттео некий тайный знак глазами. Однако Маттео отрицательно покачал головой и произнес шепотом:

— За нами, может быть, наблюдают. Мне не следует подходить к нему. Поговори с ним ты, Чарли.

Дон Алонзо, откликавшийся и на более обыденное имя Чарли, положил руку на плечо сидящему.

— Видно, и к вам фортуна повернулась спиной, синьор живописец? — спросил он громко. — Перебирайтесь-ка в наш жилой угол. Там найдется место на соломенном тюфяке. Он называется у нас ковром-самолетом... Здесь дует от двери! — добавил он многозначительно.

Понурый мистер Бингль перешел в угол, на «ковер-самолет». Синьор Маттео следил за каждым его движением на редкость сердобольными взглядами, с трудом маскируя свои смятенные чувства. Дон Алонзо шепотом заговорил с художником:

— Что случилось? За что вас сюда? Почему без вещей? Чужих ушей можете не опасаться: наш шепот им не слышен...

— Меня неожиданно вызвал прокурор канцлерского суда...

— Значит, арестовал вас господин прокурор? — удивленно протянул дон Алонзо.

— Да, это сделал именно мистер Голенштедт. Сначала он показал мне портрет брата, спросил, знаю ли я этого человека, а затем велел арестовать меня. Нас всех повезут в Лондон. Прокурор велел готовить тюремный возок уже к завтрашнему вечеру.

Дон Алонзо многозначительно переглянулся с синьором Маттео, а потом заслонил художника от дверного оконца: пользуясь спиной Алонзо как прикрытием от враждебных взглядов, оба брата Томми и Джордж, так неожиданно брошенные прихотливой судьбой в один тюремный каземат, торопливо расцеловались после шестнадцатилетней разлуки... Но обменяться словами привета, хотя бы короткими и бессвязными, им не пришлось. Лязгнул замок, оба мгновенно отвернулись друг от друга... В камеру вошел надзиратель Хирлемс. Его испитая физиономия была чуть менее угрюмой, чем обычно. Плащом он прикрывал какой-то сверток. Надзиратель подозвал синьора Алонзо, приложил палец к губам и опасливо оглянулся на дверной «глазок»:

— Монах из католической часовенки посылает вам, господа, свое пастырское благословение. Он хоть и папист, как и вы, а человек добрый. Уж как он меня за вас упрашивал!..

Надзиратель протянул молодому человеку сверток. Внутри узелка что-то булькнуло. Хирлемс скривил свою физиономию, что долженствовало означать улыбку.

— Только не подведите меня, господа. Если комиссия что-нибудь пронюхает... Упаси бог! Ну, да уж я надеюсь на своих арестантов. Так и быть, празднуйте рождество, раз нашелся добрый человек... Виселица — виселицей, а праздник — праздником.

Непривычно ласковый тон Хирлемса очень удивил узников. Дон Алонзо нащупал в свертке бутылку, ухватил ее и вытянул горлышко наружу.

— Я ничего не вижу, господа, ничего не замечаю, — заволновался надзиратель, — но смотрите, чтобы никто не затевал шума и песен... Хм! Что бы там могло быть, в этом сосуде?