Три часа спустя через «мертвый» хутор проезжал на двуколке бригадир второй бригады. Еще издали он услышал пение, раздававшееся из крайней развалюхи. Если бы бригадир, как обычно, поехал на мотоцикле, ничего бы не случилось. За шумом двигателя он не различил бы: «Вот кто-то с горочки спустился…». Но на этот раз он ехал на лошади. Голос был сильный, высокий и незнакомый. Бригадир знал всех местных певуний, потому что сам любил выпить, но этот голос слышал впервые. Когда он осторожно заглянул в пролом стены, то увидел Почтальонку такой, какой ее никто никогда не видел. Она сидела на ящике среди какого-то хлама и самозабвенно пела. Перед ней на примусе исходил паром чайник, стояла бутылка портвейна, опустошенная на треть, и лежало распечатанное письмо. Почтальонка была совершенно пьяна, нисколько не смутилась, увидев бригадира, и даже не перестала петь. Протяжно и очень верно выводя каждую ноту, она улыбалась во весь рот. Это было ужасно.

Бригадир привез ее пьяную домой, сдал родителям — и пошло-поехало. Вдруг откуда-то стало известно, что она читала письма учительницы. Узнали и о содержании этих писем. Никто не задавался вопросом, откуда это стало известно. Но я-то знаю, что заведующая почтовым отделением Антонина Петровна тоже читала письма учительницы еще до того, как они попадали к Почтальонке, и сумела разболтать их содержание, не навлекая на себя подозрений.

Учительница сочла себя оскорбленной и уехала. Почтальонка отказалась давать какие-либо объяснения. Да никто и не ждал от нее объяснений. Ее уволили с почты и отправили на ферму доить коров, но прозвище — Почтальонка прилипло к ней навсегда. Веселые доярки немножко дразнили ее первое время, но скоро отстали. Она вообще перестала разговаривать.

Неожиданно она вышла замуж. Ее взял рябой тракторист. По общему мнению, Почтальонке сильно повезло — тракторист был не такой уж рябой, чтобы жениться на ней. В деревне считали, что он достоин лучшей партии. Он никак не объяснил своего выбора ни родителям, ни друзьям, ни даже самому себе. Но мне кажется, я понимаю его. Он, как и все, знал, какие слова были написаны в тех письмах. И они потрясли его так же, как Почтальонку. Их связали слова, которые они никогда бы не сказали друг другу.

Купили домик на окраине и жили долго и несчастливо. Он пил и бил ее: друзьям говорил — потому что дура, на самом же деле ревновал к письмам, которые не ей были адресованы; к слезам, которые она пролила над словами чужой любви.

Понемногу она научилась давать ему сдачи, а потом и пить вместе с ним. Обычно после третьей рюмки, выпитой ими в молчании, Почтальонка переставала стесняться своих зубов и начинала петь. С возрастом песни становились все протяжнее. Тракторист сосредоточенно слушал, выпивал бутылку до конца, потом они немного дрались, или занимались любовью — это уж как пойдет — а иногда случалось и то и другое, почти одновременно.

Вот и все. Ничего больше не было. Все так и шло, пока не подошло к концу…

И не спрашивайте меня, почему все это так грустно. Откуда я знаю, черт возьми!