— Какие вы имеете в виду?

— Любовь, например…

— О, тут воздействие солнца несомненно! Из всех чувств — это ведь самое солнечное…

— Нет, я серьезно, а вы смеетесь…

Технократ, проснувшись, с соломой в шевелюре, бормотал что-то о том, как на него «дремки напали», и после этого они стали выяснять с Талкой, как перевести эти «дремки» на английский язык.

Баглай, раскинувшись на соломе, закрыл глаза. «Оленка… Елька… Елена… Какое чудесное имя! Ахейцы за Елену воевали с Троей десять лет… А я готов за тебя воевать всю жизнь!»

Наслаждением было вызывать ее в воображении, видеть задумчивость на ее смуглом челе, трепет уст улыбнувшихся, слышать голос грудной, ласковый… Лицо — то веселое, то с набежавшей вдруг на него тенью непонятной печали… Почему тебе взгрустнулось, Еля, что тебя тревожит? Как тебе сейчас живется там, на нашей Зачеплянке?.. Уже виделся ему тот день, когда, полный любви, без пышной свадьбы, без церемоний приведет невесту свою на старое баглаевское подворье… «Мама, — крикнет в сад, — можно вас на минутку?» — «Опять на минутку», — улыбнется мать, выходя к ним навстречу, вытирая руки о фартук. А он укажет ей на зардевшуюся Ельку: «Мама, вот эта чернобровая будет у нас жить. Вам — невестка, мне — жена!» Мать посмотрит пристально: «Если полюбили друг друга, живите. Когда-то и меня так батько твой из Кодаков привел, и в согласии столько лет прожили. Только ты, невестушка, ему не очень потакай, не потворствуй. Они, Баглаи, вправду какие-то диковатые. Вроде ничего, а потом как отчебучит что-нибудь — только гляди…»

«Мама! Когда-то за женщину войны велись, то было понятно. А сейчас за что? Чаще всего — за вещи презренные… А ведь она, мама, это моя Елена Прекрасная! Та, что сделала вашего сына счастливым… Никто иной не мог бы дать ему высшей радости, чем она, никто, ни одна из всех женщин на земле!..»

Одного не знал Баглай: после того как расстались они возле автобуса, не вернулась Елька больше на Зачеплянку. И розыски Ягора ничего не дали. Впал в тревогу старик, недобрые мысли закрадывались в голову, — ведь от таких упрямых и баламутных всего можно ждать — на Днепре высокие мосты…

Даже не верится Ивану Баглаю, что всего несколько дней назад лайнер проносил его над высочайшими горами планеты, без конца сияли ослепительные вершины и снежные кряжи, темнели внизу пропасти-бездны, — лайнер шел на таких высотах, где в надпланетном покое царит ослепительный океан света, океан поднебесной изначально сверкающей вечности.

И вот опять под ногами — твердые ухабы родного призаводья, встречают тебя акации, отяжелевшие под сажей да пылью, вырастает перед тобой чугунный Титан с чугунным светильником в вытянутой руке. С белоснежных, надпланетных высот снова возвращаешься в будни, в привычность цехов, в их несмолкаемый грохот. Побывал в дирекции, в парткоме, со всеми перездоровался, наотвечался на все многочисленные «ну, как там?..». Не раз и сам спрашивал друзей о здешних делах… Еще в Индии решил было — только вернется, сразу берет с собой Веруньку и айда вдвоем на курорт, на Черноморское побережье. Мечты мечтами, а жизнь вносит свои коррективы. В цехе горячка, металл недодают, директор морщится:

— Вот немного расчухаемся с планом, тогда возьмешь отгул…

А сейчас не мог ли бы он, Баглай, с понедельника к мартену стать? Как раз новые конверторы запускают, кое-кого пришлось туда перебросить, а там, возле той сталеплавильной груши, конечно же, еще сложнее: там пробу не возьмешь, в горловину печи не заглянешь, добавляй в плавку руду или лом на свой вкус, как тебе твоя сталеварская интуиция подскажет… Не каждый это сумеет. Почувствовать сталь, угадать бурное ее кипенье, ее рождение — тут, как художнику, нужен талант. Так что бери, Баглай, свои рукавицы-вачаги, опять надевай широкополую войлочную шляпу с синими очками и с понедельника… Пообещал. Надо же людей выручать.

Управился с делами, оформился, как полагается, и теперь ждет Веруньку, — она еще задержалась в цеху. Договорились, что будет ждать ее здесь, в заводском парке, «возле Филимона». Нет уже Филимона-сталинградца, вместо него — пивные автоматы стоят. Выкрашенные в красное, как бензоколонки компании «Шелл». Ушла вперед автоматика за время, пока Баглай отсутствовал. Однако, что ни говори, а с Филимоном было веселее. Филимона сюда рабочий контроль поставил, честного человека надо было подыскать на такой скользкий пост. И несмотря на то, что руку Филимон потерял на фронте, работа у него и с одной рукой так и кипела: сам качает, сам наливает, тому сдачу дает, с тем шуткой перебросится, а на того уже глазом кинул, не перебрал ли. Внештатным дружинником считали Филимона в штабе. Баглай по-настоящему уважал его. Инвалид, и здоровьем не девятисил какой-нибудь, а самые заядлые дебоширы перед ним становились смирными. Значит, совесть у Филимона была, это она столько силы и авторитета человеку придает! Кому, бывало, скажет Филимон: «Довольно», — тот кружку больше не подставляй, а не поймешь — свои же металлурги и выйти помогут. И никто на него не обижался, — свой, заводской, на пене пивной не зарабатывал…

Теперь, вместо виртуозной работы Филимона, автоматика заряжает работяг «Жигулевским». Только смена кончалась, у автоматов уже толпятся заводчане, точат лясы, в остротах состязаются да царей поругивают:

— Проклятые тираны! Триста лет царевали, а не могли и на нашу долю тарани насушить! Хоть дымом закусывай!..

Только было собрался Баглай жажду утолить, как знакомый голос из-за спины:

— Ба! Кого я вижу? Индийский гость!

В радостной улыбке раскинул Володька Лобода руки для объятий. Чубчик метелкой, на пухлых, с детским румянцем, щеках никаких следов усталости, покурносел пуще прежнего, молодое брюшко появилось. Стиснул Баглая в объятиях, все-таки друг, и сосед, и кум, однако при этом бурном проявлении чувств Ивану совсем некстати припоминается, что мать почему-то недолюбливает Володьку. Кажется, после того случая… Когда они были еще подростками и Володька, вернувшись из эвакуации с Урала, впервые пришел проведать Ивана, пошутил: «Ну, как жил тут, оккупант? — и сквозь шутку все же прорывалось превосходство. — Чем занимался, что делал для народа?» Неприятно тогда Ивану стало. «Жернова делал», — прогудел он в ответ. «Какие жернова?» — «А те, что гудят, аж в Берлине слышно», — сказала мать оскорбленно, а потом как-то показал ему Иван те жернова, горькое изобретение оккупации. Факт незначительный, но мать Баглая и сейчас еще поминает те жернова, как только рассердится на Володьку. Но, в конце концов, это пустяки. Володька, явно радуясь, с ног до головы разглядывал своего давнишнего товарища: ну, как, мол, не очень усох на индийских харчах? И, видимо, остался доволен осмотром: не изменили тропики сухопарого зачеплянского сталевара, такой же лупоглазый, с копной медной проволоки на голове, с твердым, костлявым лицом. И в то же время в чем-то неуловимом все же не тот, появилась сдержанность, не замечаемое прежде благородство, что ли…

— Ну как там? Контрасты видел?

— Случалось…

И хотел еще добавить: «Такие видел контрасты, что тебе, брат, и не снилось». Но не стал распространяться.

Володька сиял своей цветущей курносой физиономией:

— Вишь, какова теперь наша Зачеплянка! В джунгли, за экваторы ее выдвиженцев приглашают, приезжайте, научите, дорогие украинские металлурги… Опыт свой передайте. Научил ты их там? Сколько с пода печи берут?

Иван не торопился с ответом. Про Володькиного отца спросил. Наставник ведь Баглая, от него Иван набирался сталеварской науки. Провожая в Индию, старик Лобода строго напутствовал своего воспитанника: «Береги там честь металлурга, Иван. Чтобы о мастерах с Днепра и там добрая слава пошла…»

— Как он поживает на заслуженном, наш Изот Иванович?

— Да разве ж тебе не рассказывали? В Дом металлургов устроил старика, там ему лучше, такой еще тебе казарлюга… — и с каким-то набежавшим облачком Володька поясняет, что годы, конечно, берут свое, характер портится. Старое, оно как малое, ему надо угождать, а что может несчастный холостяк, перегруженный обязанностями? Заедает проклятая текучка… Чтобы домой забрать старика, надо сначала построить семью, — я было и попытался. Но братуха твой поперек дороги встал, не по-дружески со мной поступил…