Взмах за взмахом, не спеша, экономя силы, плыву, но только одного не учел я, — что и ветерок подуть может. И он и впрямь задул, да изрядно, как и у нас бывает, когда к вечеру вдруг поднимется на Днепре низовой. Теперь уже волей-неволей, а надо плыть вперед, потому что если поверну назад, то и волной захлестнет. Итак — вперед! По правде говоря, поначалу думалось мне, что это будет ближе. Подростком не раз Днепр переплывал, всегда чувствовал себя на воде уверенно, а тут даже страх стал пронимать. Может, еще и потому, что вечерело. И от своих отплыл далеко, больше половины проплыл, а противоположный берег словно бы даже удаляется…

Скажу только, что и сумерки меня на воде застали. В тропиках темнеет внезапно; это тоже надо было учесть. В общем, оказался на грани. Не знаю кто, могучий ли дух прадеда-запорожца посреди этого озера меня пристыдил, или сынок мне с берега руку подал, только все же выбрался я на берег! Но совсем не похож был этот берег на наш, на днепровский. Без камней, без степи душистой… Темнота, чащи, а под ногами только и слышно: ш-шу! ш-шу! — гадюки. Не знаю, в самом ли деле их так много было, или так уж мне с перепугу показалось. Стою голый в той тропической темноте и шагу ступить дальше не решаюсь, отовсюду стреляет этот гадючий шорох, всюду мерещатся переплетенные змеиные клубки. И про тигров-людоедов, конечно, подумалось. Вглядываюсь, где бы дерево выбрать покрепче да повыше, взберусь, — решил, — на дерево, и хотя это не совсем к лицу совьет-эксперту, скоротаю ночь способом первобытным — по-обезьяньи.

Дерева высокого я не нашел, все какие-то покрученные раскоряки стоят, как призраки, зато вдали на этом же берегу вижу — огонек поблескивает! Все люди на свете, видимо, испытывают сходные чувства, когда в подобном положении вдруг увидят живой огонек. Еще не знаешь, что он тебе сулит, спасение или гибель, кто развел его и как тебя встретят, но ты почему-то доверяешь ему, уже готов бегом броситься к нему сквозь ночь, сквозь нечисть ползучую, сквозь причудливую вязь тропических зарослей.

Хватаю первый попавшийся прут и, размахивая им по траве, как косарь косой, чтобы распугать гадюк, начинаю пробираться туда, к тому человеческому светлячку.

Рыбаки то были. Костер такой, как вот у нас, и они сидят вокруг огня, ужин себе готовят. Среди них выделялся старик, их вожак, с седой апостольской бородой.

Не знаю, пришельцем с какой планеты я им показался — голый, дикий, безъязыкий эксперт, не знающий ни слова по хинди. Но что важно — не враждебность к себе я в их глазах увидел, а скорее удивление, даже сочувствие, стремление понять, кто я, и, по возможности, помочь. Взгляд доброжелательства, человеческого участия — вот что меня поразило в тот миг! Вот такими взглядами и должны, по-моему, всегда смотреть люди на людей!..

Я, конечно, залепетал на смеси всех языков мира, пытаясь объяснить, что мне необходимо на ту сторону, что меня там ждут, ищут, я заблудился, отбился от своих, пожалуй, смешон был я, пожалуй, на дикаря был похож, когда, размахивая руками, указывая в сторону поглощенного тьмой озера, выкрикивал я этим людям почти бессвязно свои объяснения, но все же они, как ни странно… поняли. Вожак их, старый рыбак, покачал головой: невозможно. Переплыть его, это озеро, невозможно. Даже днем. Так что не ломай себе голову, человече, не горячись, опомнись, и показал жестами совершенно ясно: поужинаем и ляжем спать. Даже как спать будем, показал, положив голову на руку, и как небо, вместо одеяла, нас своими галактиками укроет.

Ужин наш был точно у святых: рыба, соль и отваренный в воде рис — никаких примесей цивилизации.

Буйная незнакомая растительность окружала нас и наш костер. В отблесках его я видел огромные листья, тропические какие-то лопухи. Когда рис сварился, молодой рыбак нарвал тех лопухов, аккуратно разложил их по числу присутствующих: первому подал мне, потом старому рыбаку, потом всем остальным. Мое место было с краю, ближе к тиграм-людоедам, ко всем тем ужасам, которые мне мерещились, и спина моя как бы сама их чувствовала — помимо моей воли, по ней все время пробегала нервная дрожь. И хоть я старался ничем не выдать своего внутреннего состояния, старик уловил его. Такие деликатные, душевно тонкие были те ночные люди. Поняв мое беспокойство, едва заметно кивнул старик в сторону молодых, и они, мигом сообразив, что от них требуется, молча перешли и сели со своими листьями-салфетками по другую сторону от меня, между мной и лесом; вот теперь я был заслонен ими, защищен от всех тигров, блуждающих в моем воображении. Вышло так, что я очутился в центре этих людей, на почетном месте, рядом с их вожаком. Такова была эта наша незабываемая для меня вечеря.

И спать они уложили меня в шалаше не с краю, а в середине, заботливо чем-то прикрыли от мошкары. Только не до сна мне было. Душа искала ответов — кто эти люди? И кто я для них? И почему, случайно и так по-чудному встретившись, мы уже чувствуем себя как братья? Есть что-то первобытно-таинственное, безмерно далекое мне в этих людях, которые от века живут на своей красноватой, будто обожженной, земле, все у них иначе, и в то же время чем-то они так близки мне… И хоть умерших своих они сжигают на кострах, а от болезней лечатся тем, что носят в мешочках горстки земли, привязанные к животу, а черные волосы свои приносят в жертву — подстригают, чтобы матери положили пряди волос в храмах каким-то духам, — через все это переступив, я пытался их понять. Почему они такие? Почему такие обычаи у них? И что это был за праязык? Откуда эти осколки общности между санскритом и нашими языками, эти общие слова «мать» и «хлеб»? Расселение пастушеских племен? Порвалось какое-то единство? А почему порвалось? Нет, неубедительно это для меня. Уж лучше задуматься над каким-нибудь фантастическим предположением, будто все мы — пришельцы с каких-то дальних планет, во мраке прошлого, по воле, может, какого-то трагического случая, были выброшены сюда со своим единым праязыком, с человеческим праединством, которое потом утратили и которое веками не можем восстановить…

Всякие подобные мысли туманили голову. Такое навеяла мне эта страна чудес. И хотя вроде ничего особенного и не было в том, как они ко мне отнеслись, однако встреча с ними произвела на меня впечатление огромное. Ничего не знают о тебе, впервые видят, а принят ты ими как друг. А может, такими и должны быть отношения между всеми людьми на земле?

Еще думалось мне в ту бессонную ночь о наших, об участниках прогулки, — сколько причинил я им тревог и хлопот! ЧП! Пропал человек! Исчез один из металлургов! Утонул или заблудился или куда-то еще запропастился, но его нет! Да о таком событии немедленно полагается оповестить посольство! За такой случай не с одного там спросят, а кое-кому припекут так, что только в Союзе опомнится! Раскаяние томило меня, мучили угрызения совести перед товарищами. Минутное настроение, что-то там тебе примерещилось, взбрело в глупую твою башку, и ты, ни о ком не подумав, пустился, как мальчишка, напропалую к миражно-синеватому, что вдали… Серьезный человек, а поддался бесу бесконтрольности, в неизвестность потянуло, на волю стихии…

Тот бес, между прочим, и тут не сгинул, не совсем притих, время от времени шаловливо тебя подзадоривал: а ведь здорово все-таки получилось! Пуститься вот так наобум в голубую неизвестность, к неизведанным тайнам! Погнал, погнал и переплыл! Запорожцы когда-то на байдаках по морю к туркам добирались в гости, ну а ты без визы по индийским озерам вплавь погонял. Взыщут? Непременно! Готовь затылок, бока подставляй, сам понимаешь, что тут не до шуток… Упился раздольем, померился силой со стихиями, а теперь, брат, получай, что по инструкции за такие вольности совьет-эксперту надлежит…

Ночь была долгая, казалось, что и солнце никогда не взойдет, а оно взошло! Такое же, как и у нас: ясное. Прямо из-за куста выкатилось кучею алого огня-жара, растет, растет, верхний край уже блеск приобретает… Раньше не приходилось замечать, а тут заметил, едва ли не впервые в жизни почувствовал, какое это событие — восход солнца, появление светила после ночи, после океана тьмы. Впервые понял, почему они молятся ему, почему кланяются на восток… Самому захотелось поклониться светилу, приветствовать день… Оставили мы свой дотлевший костер, ведут меня мои друзья в обход озера. Вожак старый шагает впереди меня, ноги длинные, худющий, ребра выпирают, кожа так пропечена, что шелушится, а он идет себе с привычной легкостью, ещё и сетку на ходу плетет и песенку мурлычет на своем хинди. Видывал я людей при всяких обстоятельствах, люблю смотреть на нашего брата металлурга, на какого-нибудь вальцовщика, который стоит на своем рабочем месте, на возвышении, в жесткой робе, черным потом блестит, а у ног его мчат раскаленные красные гадюки, и он их время от времени слегка, как бы забавляясь, своими щипцами рраз! и перекинул куда следует, будто какой-нибудь факир, укротитель змей. Знает металлург, каково там стоять. Нервы какие там нужны, какое зрение, слух какой музыкальный, чтобы достичь совершенства каждого движения, жеста, этой видимой легкости в работе. Десять, пятнадцать минут всего там стоишь, больше не выстоять, но как он стоит! Какое вырабатывается достоинство в каждом его рабочем жесте! Это человек, на которого можно заглядеться! Но и старый вожак этот голоногий, который вот сейчас вприпрыжку ступает рядом со мной и на ходу сетку плетет, при этом еще и напевает весело, — это человек, на которого тоже засмотришься…