Тетя Софи иронически усмехнулась.

– Можно только порадоваться за государство, что вы не оценочный комиссар, госпожа советница! Положение вовсе не так дурно, как вы себе его представляете, – недаром же я тоже ношу имя Лампрехтов! Заметьте, что я это говорю только для того, чтобы снять с себя обвинение в смелости и опрометчивости.

Маргарита подошла и нежно обняла свою милую тетю.

– Бабушка ошибается, – сказала она. – Я вовсе не богатая наследница, как все считают, и от души рада бы поселиться в бедной каморке, чтобы жить с тобой. Но мы еще не можем покинуть этот дом: я должна выполнить миссию, а ты – помочь мне, тетя.

– Но путь твой для выполнения миссии будет закрыт с нынешнего дня, Грета. Я велю заделать дверь на чердак пакгауза – она совершенно бесполезна, и положу всему конец. Должен же я, наконец, позаботиться о своем покое, – сказал Рейнгольд, крепче запахивая на груди шубу, словно ему было холодно, и, направляясь к выходу; слабо шевельнувшееся в нем доброе чувство было уже подавлено совершенно. – Впрочем, мягко говоря, с твоей стороны довольно бессовестно говорить, что тебе мало достается из наследства, – прибавил он, оборачиваясь к ним опять. – Ты получаешь гораздо больше, чем полагается по закону дочери. Если бы папа сделал заблаговременно духовное завещание, как это было его обязанностью относительно меня, его преемника по торговле, то дела теперь обстояли бы иначе, и мне не пришлось бы выплачивать тебе таких огромных денег.

– Да, я с тобой согласна, что не имею права получать так много денег, я должна буду поделиться, – возразила Маргарита значительно.

– Еще раз со мной? – иронически рассмеялся Рейнгольд. – Оставь, пожалуйста! Ты даже еще не имеешь права распоряжаться своим состоянием, да мне и не надо твоего великодушия, так же как и я со своей стороны не желаю поступиться ни одним унаследованным мною пфеннигом или правом. Каждый за себя – это мое правило! Кстати, бабушка, мы нигде не нашли ничего похожего на какой-нибудь деловой контракт между папой и тем человеком. – Он указал на пакгауз. – Поэтому все эти требования, к которым ты относишься как-то таинственно, чистейший вздор. Я так на них смотрю и не хочу об этом больше слышать. Впрочем, благодарю тебя, что ты исполнила мою просьбу и сошла сюда, теперь ты могла, по крайней мере, убедиться, как коварно и исподтишка привыкла действовать моя сестра.

Он вышел, с шумом захлопнув за собой дверь. Маргарита стояла вся бледная, даже губы ее побелели.

– Не принимай этого так близко к сердцу, Гретель, – утешала ее тетка. – Тебе ведь все это знакомо с детства – ты всегда была козлом отпущения, из-за чего он и стал таким бессердечным эгоистом.

– Настоящим мужчиной, несмотря на свою молодость, хотите вы сказать, милая Софи, мужчиной, который не позволит себя провести, не позволит, и шутить над собой, – перебила ее советница. – Маргарита сама виновата, что он высказал ей неприятные вещи. Она не должна была идти к людям, о которых знала, что они предъявляют невозможные требования к наследникам.

– Эти требования справедливы, – твердо возразила молодая девушка.

– Как, – вскипела советница, – в благодарность за оказанное им тобой милосердие негодяи наговаривают тебе, дочери, на покойного отца! И ты веришь их басням?! – Она торопливо поправила шляпу. – Здесь слишком холодно. Ты пойдешь со мной наверх, Грета, мне надо с тобой поговорить.

Маргарита молча последовала за ней, в то время как тетя Софи с озабоченным лицом спускалась с лестницы.

Наверху в гостиной попугай встретил молодую девушку криком и бранью; она с детства терпеть не могла злую птицу, и попугай это прекрасно чувствовал.

– Будь умником, мой хороший, мое золото, – успокаивала его старая дама, давая крикуну сухарик и гладя его; потом медленно и осторожно сняв со своего кружевного чепчика шляпу и с плеч тальму, она стала бережно укладывать в комод то и другое.

Маргарита то краснела, то бледнела от беспокойства и волнения; она кусала себе губы, но не проронила ни слова, зная, что означает это мнимое спокойствие бабушки, которая всегда представлялась тем более холодной и рассудительной, чем больше была взбешена.

– Ну, я думала, что ты мне невесть что порасскажешь, – сказала, наконец, через плечо старая дама, задвигая ящик, в который уложила шляпу и тальму, – а ты вместо того стоишь у окна и смотришь на рынок; можно подумать, что считаешь ледяные сосульки в желобах.

– Я жду, когда ты меня спросишь, бабушка, – серьезно возразила молодая девушка. – Я не так спокойна, чтобы предаваться такому мирному занятию, у меня натянуты все нервы.

Бабушка пожала плечами.

– В этом ты сама виновата, Грета! Твое излишнее любопытство наказано, тебе нечего было делать в пакгаузе. И я была испугана, когда этот человек внезапно явился в наш дом, заявляя совершенно невозможные вещи, но в мои лета рассудок преобладает над страхом. Я вскоре распознала шантаж и предсказала все, что из этого выйдет, опытному юристу, моему сыну, который странным образом позволил себя обмануть. Старик не может ничем подтвердить своего заявления – у него нет никаких доказательств. Он говорит, что бумаги остались у твоего покойного отца. Но зачем я тебе все это рассказываю? – прервала она сама себя. – Ты это, вероятно, слышала от своего протеже, конечно, с той окраской, какую он придает этому делу, иначе ты бы не сказала, что его требования справедливы.

Маргарита, неслышно скользнув по ковру, вдруг очутилась, бледная как привидение, потрясенная до глубины души, перед старой дамой.

– Что его требования вполне основательны и справедливы, бабушка, знаю я и от другого человека – от моего отца, – сказала она дрожащим голосом.

Советница отскочила назад. Онемев от изумления, она с минуту смотрела на внучку широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

– В своем ли ты уме? – наконец воскликнула она. – Ты говоришь мне невероятные вещи. Твой отец! Боже, он, этот замкнутый человек, который умел одним взглядом держать всех на расстоянии, он стал бы поверять такую тайну тебе, несовершеннолетней девушке? Нет, милая Грета, он был вовсе не так стар, чтобы впасть в детство. Ты приписываешь себе сведения, над которыми бы я посмеялась, если бы не сожалела так о твоем ослеплении. Неужели это такое счастье, что яйцо кукушки будет лежать в гнезде Лампрехтов?.. Но не стой, пожалуйста, передо мной с видом мудрого превосходства – эти манеры и твоя мина выводят меня из себя! – В сильном негодовании советница отошла на несколько шагов от молодой девушки, дрожащими пальцами завязала под подбородком ленты чепчика и провела платком по лбу. – Если ты так уверена в правоте этого дела и намерена его защищать, – начала она снова после минутного молчания, – то я тоже имею право требовать, чтобы ты мне повторила слово в слово то, что сказал тебе отец.

– Нет, прости, бабушка, я этого не сделаю, – возразила со слезами на глазах Маргарита. – Нарушить его доверие было бы святотатством. Но действовать за него, чтобы выполнить его последнюю волю, я постараюсь, насколько хватит моих сил. В самый день своей смерти отец намеревался утвердить за маленьким братом все принадлежащие ему по закону права.

Она замолчала, прерванная отталкивающим ироническим смехом, которым разразилась старуха.

– «За маленьким братом», – повторила она, вся трясясь от злобы. – И ты осмеливаешься произносить такие чудовищные слова в присутствии твоей бабушки, а того, что было тебе сказано отцом, ты не решаешься повторить из скромности и дочернего уважения. Так я сама скажу тебе причину твоего умолчания – ты сама не знаешь ничего положительного. Ты слышала звон, да не знаешь, где он, поймав несколько непонятных слов отца, ты связала их с возникшей необыкновенной историей и чувствуешь себя призванной подтвердить ее своими показаниями! Тебе кажется красивым вступаться за угнетенных и преследуемых. Ты ищешь чувствительных впечатлений, и тебе нет никакого дела до того, что уважаемое в продолжение столетий имя покроется грязью.