— Да, конечно, — не очень искренне согласилась Ольга Борисовна, — в известном смысле — нет. Еще рано… Танюша, взгляни, пожалуйста, какие туфли лучше подойдут к платью, черные или коричневые?

Таня поднялась со стула, вошла в комнату.

— Лучше подойдут фиолетовые.

— Где же взять, — вздохнула мама.

— Купи. Будет еще одна пара.

— Это не так просто — найти фиолетовые, — не обратив внимания на иронию дочери, озабоченно сказала Ольга Борисовна. — Значит, говоришь, знаток искусств?

— Олег Чинов. Мальчик с хорошими манерами и, наверное, с блестящим будущим.

— Из вашего класса?

— Угу.

— И кто у него отец?

— Не имею понятия. Наверно, какой-нибудь начальник. Кстати, тетя Олега работает в костюмерной вашего театра.

— Вот как! А фамилия? Шмелева?

— Все может быть. Ужасная сплетница.

— Тогда не Шмелева. Значит, Инночка. Непременно поинтересуюсь. Так что же этот знаток — интересуется театром?

— Идет сегодня на премьеру.

— И тебя пригласил?

— Я отказалась.

— Напрасно. — Ольга Борисовна надела коричневые туфли на высоком каблуке, прошлась по комнате, со всех сторон оглядела себя в зеркало. Осталась довольна. Подняла глаза на дочь: — Правда, элегантно?.. Так ты напрасно отказалась, — повторила она. — Лично мне спектакль не нравится, роль у меня ужасная, реплики плоские, играть нечего… Но я на твоем месте пошла бы. Хотя бы просто из любопытства — посмотреть, как твоя мама все же вышла из этого трудного положения. Из никчемной пустой роли сделала…

— Конфетку, — подсказала Таня.

— Вот-вот. И не надо скепсиса. Одиннадцать лет на сцене. Кое-чему научилась. Если помнишь, в прошлом номере «Театральной жизни» было упомянуто и мое имя. Естественно, в положительном смысле. Одна ты, милочка, не ценишь. Совсем перестала интересоваться моими успехами.

— Мамочка, — сцепив пальцы, клятвенно произнесла Таня, — обещаю: я непременно буду интересоваться. И обязательно посмотрю, какую конфетку ты сделала из этой неблагодарной роли. Но в другой раз. Я еще уроки не выучила.

— Нет, нет, этого я не понимаю! Ты невозможна! — Оскорбленно подняв плечи, Ольга Борисовна скрылась в своей комнате…

Через несколько минут Таня услышала, как в передней хлопнула дверь. Даже не сказала, что уходит, не попросила пожелать ей «ни пуха ни пера»… Вот денек: Олег обиделся, теперь — и мама.

Нехорошо получилось: в гости к Гудину напросилась, а мамина премьера — из головы вон. Оплошка вышла, как у тех синоптиков. Только они дождь обещали, а вместо дождя солнце выглянуло, всем радость. У нее же наоборот: в гости пора отправляться, а настроение самое препаршивое — лечь бы на тахту и никуда не ходить, а может, и поплакать.

До слез не дошло. Однако сама затея — сходить к Косте домой, познакомиться с матерью и сестренкой, а главное, с отцом, который, видно, и в самом деле пьяница, «пьет по-черному», как выразился Курочкин, — затея эта вдруг показалась Тане наивной, ненужной, просто глупой. Какой в этом смысл? Чем может помочь? Это нее беда, большое горе в семье. Да разве мало таких. То и дело пишут в газетах, телевидение ведет специальные передачи. Говорят: всемерная проблема, болезнь века.

Знала бы мама, по какой причине ее дочь не захотела пойти в театр! Обида была бы смертельная. А Олег бы пронюхал — вот взыграла бы в нем оскорбленная гордыня!

Олег ладно, не в счет, но мама… Ведь и правда, они все больше и больше отдаляются. Почему? Несходство характеров? По-разному смотрят на жизнь? Или Таня чувствует бабушкино отношение и держит ее сторону? А если это невольная месть за погибшего отца? Но разве мама виновата? Видно, не очень все-таки любила его? А можно ли за это винить? Чувство, наверное, сродни тому же настроению — хрупко и переменчиво.

Таня поймала себя на том, что, пожалуй, впервые так серьезно и прямо задает себе эти трудные вопросы. «Бабушка говорит — взрослею. Сложности жизни стараюсь постичь, — думала Таня. — А как их постигнешь? Вот собралась в гости, пряников накупила, а сама… раскисла, разохалась: чем помогу, глупая затея! Аж противно! Да пусть и не помогу, но раз обещала…»

После такой строгой самопроработки Тане уже не составило труда тотчас подойти к шкафу, надеть джинсовую юбку, чулки. Кофту выбрала голубую, ту, что бабушка на спицах связала и на которой зеркальцем сверкает якорек, так любовно выпиленный и отполированный дедом.

По улице, освещенной синеватым светом неоновых фонарей, Таня шла торопливым шагом, даже не задержалась лишней секунды перед нарядной витриной парикмахерской с десятком модно завитых гипсовых красоток. Время поджимало. А главное, хотелось ощущать себя твердой и решительной. И потому те невольные мысли, которые лезли в голову — как встретят ее, не напился ли Костин отец и сегодня, — она так же упрямо и решительно гнала от себя прочь.

Все страхи кончились, когда непослушной, словно чужой рукой она позвонила у двери. Замок щелкнул почти тотчас же, и тревожное выражение на Костином лице вмиг сменилось радостью. Тут же, выжидательно улыбаясь, стояла и его худенькая большеглазая сестренка с красным бантом в соломенных жидких косицах. А дальше, в дверях передней, Таня увидела и Костиного отца, причесанного, выбритого, в белой рубашке.

Сомнений не было: ее ждали и очень рады, что наконец она пришла.

Конечно, свою серую беличью шубку она сняла. И, не мешкая, с шутливыми словами: «Я и пингвиненок желаем тебе выздоровления!» — протянула Юле прозрачный пакет с пряниками, мандаринами и шоколадкой, на которой красовался симпатичный житель суровой Антарктиды.

Юлька растерялась — это все ей?!

А потом было почти совсем, совсем хорошо. Сидели за столом, накрытом белоснежной скатертью, пили чай, ели теплые вкусные пироги, разговаривали о школе, о скорой весне. Для Тани такая обстановка оказалась приятной неожиданностью. Готовилась к другому, худшему. Сейчас как-то даже не верилось, что в этом доме может быть иначе. И она была до вольна, что не пошла в театр. Сидела бы в эту минуту рядом с наглаженным, самодовольным Олегом, он время от времени, очевидно, наклонялся бы к ней и насмешливым шепотом демонстрировал бы свою «тонкую игру ума».

Здесь было проще и сердечней. Какое доброе и хорошее лицо у Кости. Как он рад ее приходу. Те-то умники наговорили на него: серый, примитивный. Глупость! Таня очень кстати вспомнила лыжный поход и, улыбаясь, сказала:

— Не хотела выдавать, но так и быть, открою тайну: ваш Костя — истинный рыцарь. Из мальчиков в лыжный поход пошел только он один. Все спасовали перед густым снегопадом, а вашему Косте хоть бы что!

Костя протестующе замотал головой: о чем она! Смешно! Какой снег! Да если понадобится, то он на что угодно готов!

— Он у нас такой! — поддержал Петр Семенович. — Кремень. Обещал — можно верить.

— Комсомольское собрание на той неделе проводим, — сказала Таня. — Проблема вечная: дружба в создание в классе здорового климата. Как хочешь, Костя, придется и тебе выступить.

— А я, сколько себя помню, — признался Петр Семенович, — говорить был не мастак. Сделать чего руками, помочь, нарисовать — это мне поручайте, речи говорить — ищите другого.

— Вы тоже комсомольцем были? — Таня не то чтобы удивилась, однако все же посчитала нужным уточнить этот, по ее мнению, немаловажный факт в биографии Гудина-старшего.

— Как же без этого. И в армии был комсомольцем, и когда поженились, — Петр Семенович кивнул на висевшую фотографию, — еще состоял на учете.

И Юлька посмотрела на стену. Своей картиной она хвастаться не стала, зато о фотографии, на которую показал отец, сказала с гордостью:

— Папа эту карточку сам снимал! А правда, наша мама такая молодая здесь?

Петр Семенович взял с тарелки пирожок и засмеялся:

— Так она и сейчас у нас не старая. Поужать малость, распустить волосы, платье подрезать — и будет как на снимке.

— А шестнадцать лет куда денешь? — Анна Ивановна вздохнула. — Их не воротишь. То время лишь в памяти да вот на карточке.