Когда Костя в нижнем углу большущей доски впервые увидел свое объявление, напечатанное неясным шрифтом, на квадратике бумаги меньше половинки тетрадного листа, увидел его среди множества других таких же квадратиков, то здорово усомнился — обратит ли кто внимание на их предложение.

Однако обратили. В течение трех-четырех дней у них на квартире перебывало довольно много людей. Но сказать, что их приход сулил какие-то реальные шансы на обмен, было бы рискованным. В квартире они долго не задерживались. Бросали мимолетный взгляд на комнаты, тесную прихожую, со щелями, с облупившейся краской полы и спешили удалиться.

— Пустое это дело, — в который раз повторяла Анна Ивановна. — Были бы комнаты раздельные да кухня большая, как у нашей закройщицы — там хоть пошивочный цех открывай, — тогда бы и обменщики сразу набежали.

А потом звонки у дверей их квартиры почти не раздавалась. Видимо, постоянные посетители мест, где вывешивались объявления, или, как еще называли, «биржи», уже знали, что из себя представляет квартира на Димитрова, и она их больше не интересовала.

Таня и Костя это ясно поняли, когда сами пошли на «биржу» и случайно услышали разговор двух женщин. Одна из них, высокая, с блокнотиком, просматривая объявления, спросила: «Что это за двухкомнатная на Димитрова, тридцать шесть?» — «А, — махнула рукой вторая, в очках, — и смотреть, говорят, нечего. Только что район хороший».

Таня даже обиделась, услышав такое.

— Напрасно вы так, — сказала она. — Комнаты там сухие, теплые. Дом кирпичный. Прекрасная звукоизоляция. И улица очень зеленая.

— Сама, что ли, ходила? — спросила высокая, с блокнотиком.

— Ходила! — с вызовом сказала Таня.

— Что же не обменялись?

— Вот и меняем.

— А, — догадалась очкастая, — потому и расхваливаете!

— Зачем ты? — поморщился Костя, когда женщины отошли.

— Вот и в объявлении надо было все это написать, — сказала Таня.

— Нигде же про такое не пишут.

— То-то и плохо. — Таня вздохнула и достала карандаш. — Попробуем сами куда-нибудь сходить. Видишь, сколько предложений.

Списали три адреса. Первый рядом, на соседней улице. Отыскали дом, подъезд, поднялись на четвертый этаж.

Защелку на замке открыла белая, как лунь, старушка. Цепочку не сняла. Объяснили: так, мол, и так, пришли по объявлению. Старушка слушала их терпеливо, пока про этаж не сказали.

— Ни, ни, ни! И сама поки ходячая. В магазин или еще куда — все сама. Да ноги, вот беда, не слушають. На каждом этажу отдыхаю. Сноха только на второй этаж велить менять.

Цепочку старушка так и не сняла.

По следующему адресу добирались на трамвае. Дом в двенадцать этажей, как у Тани.

— Здесь нам повезет! — оживилась она.

Лифт резво вознес их на десятый этаж.

— Смотри, мусоропровод, как и у нас! — обрадовалась Таня. — Постучи по дереву. Примета такая. Я загадала.

Широкая площадка с большим окном и мусоропровод понравились Косте. И перила ровные, крашеные. По ним и постучал согнутым пальцем. Не жалко.

Нет, и примета не оправдалась. Усатый парень в синих джинсах в квартиру их не пригласил. Вышел на площадку, спросил, прикрыв один глаз:

— Какая улица?.. А, знаю. Информируйте дальше…

Выслушав подробную «информацию» Тани о теплых комнатах, кирпичных стенах, превосходной звукоизоляции и многом еще другом, чего не напишешь в коротком объявлении, парень взялся за ручку двери:

— Спасибо!

— Что спасибо? — опешила Таня.

— Не подходит.

Опускаясь в кабине лифта, Костя сумрачно сказал:

— Так месяц можно ходить.

Таня ничего не ответила. Энтузиазм ее упал до нулевой отметки. А потом взяла себя в руки, отругала за малодушие и настояла — попытать счастья по третьему адресу.

Бесполезно. Через час они вышли из подъезда пятиэтажного дома по улице Серова совершенно подавленные и униженные. По намекам женщины с красным, потным лицом (от нее и вином попахивало) они поняли, что если, мол, их родители всерьез заинтересуются ее квартирой («Посмотрите, — расхваливала она, — не квартира, а игрушка, раздельные комнаты, горячая вода!»), то надо;., приплатить. Сколько?

— А вот, — пьяненько хихикнула женщина, — машину «Жигули» распилить — одной половины мне и хватит…

На другой день Таня пришла к бабушке и без всякого юмора, с грустным лицом рассказала о вчерашних бесплодных скитаниях.

— Да, жизнь, Танечка, посложней, чем в школе вас учат. Всякое в ней. И хорошее, и плохое переплелось. Но веры в доброе и хорошее терять никак не надо. Его больше, чем зла. Ты уж мне поверь, шестьдесят лет живу, чего не повидала.

— И я так считаю, — сказала Таня. — Но все равно больно, когда сталкиваешься с чем-то таким…

— Что больно — хорошо. Какая ж доброта и любовь без боли? Только у подлецов да негодяев, может, ни о чем душа не болит.

— Что же с обменом-то делать? — устало спросила Таня. — Костя совсем отчаялся. И мама его рукой махнула. Она ездила к Петру Семеновичу в профилакторий. Работает он, как и раньше, слесарем. Выглядит будто лучше. Часть денег, которые зарабатывает, домой будут им пересылать.

— Видишь, как хорошо налаживается, — сказала Татьяна Сергеевна. — Может, и с обменом что выйдет. Люди, бывает, годами ищут.

— Ну, бабушка, успокоила! Петр Семенович, наверное, в ноябре уже вернется.

— Хоть нам, что ли, с Сергеем Егорычем поменяться? — улыбнулась Татьяна Сергеевна.

Таня удивленно повернула к бабушке лицо — не шутит ли?

— Да я серьезно, — кивнула та. — Вот только какой смысл? Получается, шило на мыло менять. Внизу-то у нас гастроном. А во дворе — ларек, бутылки принимают… Нет, Танюша, здесь Петру Семеновичу жить никак несподручно.

«Команда апельсиновых носочников» (так кто-то метко окрестил их) состояла из шести человек. Естественно, в команду попал и Олег Чинов. Нельзя сказать, что на любителей супермодных тряпок обрушились какие-то репрессии, что их прорабатывали на собраниях или о них вещало подведомственное Наташе Белкиной школьное радио. Такого не было.

Но разве приятно, если вслед тебе подхихикивают или с преувеличенным вниманием уступают дорогу, выразительно поглядывая при этом на ноги — не сверкнут ли солнечным апельсиновым светом носочки последней моды!

Олег старался не показывать вида, что переживает, но усилий это стоило ему немалых. А тут еще Курочкин разыгрывает роль Яго из всемирно известной трагедии Шекспира. После комсомольского собрания, что ли, втюрился в Сорокину?.. Бледнеет, краснеет. Скоро в ее честь великие оды примется сочинять!

В среду нервы у Чинова сдали. Он стоял в школьном буфете, уже готов был протянуть деньги (лишь одна девчонка была впереди него), когда появился Курочкин. Он хотел встать в конец очереди, но Олег, не помня зла, великодушно кивнул ему: давай, мол, заодно и тебе куплю. А Курочкин, нет бы оценить, улыбнуться благодарно — сделал вид, точно и не заметил Олега.

«Вот столб телеграфный! — ругнулся про себя Олег. — Ну и черт с тобой!» И пока сидел за столиком, запивая молоком булочку с изюмом, все продолжал с неприязнью смотреть на длинную фигуру своего недавнего и такого верного друга. За столиком Олега было где сесть, однако Курочкин снова, будто не замечая свободного стула, прошел мимо. А там — ни одного места. Так, словно каланча, и стоял — жевал свою тертую морковку. До двух метров мечтает вырасти. Олимпийская надежда!

Олег допил молоко и, раздув ноздри, подошел к Пете:

— Что замечать перестал? С каких это пор?!

Курочкин выдержал его взгляд и усмехнулся:

— С тех самых!

— Ну-ка, ну-ка… — прищурился Олег. — Не понял.

— Трепло ты! Понял? — и Курочкин отодвинул блюдечко с недоеденной морковкой.

— А ну, выйдем… — тихо процедил Чинов.

У окна, в самом конце коридора, куда они прошли, Олег спросил:

— Так… Значит, трепло. Может, прояснишь?

— Чего прояснять-то! Выдумываешь все про Сорокину. Влюблена! В кино! Целовались!