— Шестьдесят шесть.

— Видишь, пенсионер уже. Если только чего посоветовать.

— Дедушка сказал, что стены лучше обклеить обоями… Это легче и быстрей. А полы, — Таня хитровато посмотрела на Костю, — можно покрасить белой краской.

— Белой? — удивилась Анна Ивановна. И Костя с недоумением уставился на Таню.

— Разве плохо? Светло будет. Где испачкалось — сразу видно. Тряпкой протереть… Можно, конечно, и в другой цвет.

А Юльке белые полы понравились:

— Как снежок! — заулыбалась она.

— А Петру Семеновичу ничего говорить не надо. Сюрприз будет. Зайдет, и… даже не знаю, как это может быть. Костя, как будет?

Тот весело и сокрушенно почесал за ухом.

— Тоже не представляю. Не упадет же. Наверно, обрадуется.

— И скажет: «Ой-ей-ей, как красиво!» — Юлька заливисто засмеялась.

Потом Таня посерьезнела:

— Насчет дяди Гриши мы с бабушкой тоже говорили. Ничего, можно и с ним повоевать. Костя, да мы его просто в квартиру пускать не будем. И с милицией как-то надо поговорить, неужели нельзя призвать человека к порядку. Не верю.

Сказав все это, Таня вдруг сделала большие, испуганные глаза. Это она на часы посмотрела:

— Уже без пятнадцати девять! Костя, мне надо бежать. Я и вчера в половине десятого пришла… Неприятности были… Костя, ты проводишь меня?

— Да как же, Танечка, обязательно! — сказала Анна Ивановна.

Пощечина, громко прозвучавшая при ребятах всего класса, кажется, больнее хлестнула не самого Олега Чинова, а его недавнего друга Петю Курочкина.

Сколько бы Олег ни хитрил сам с собой, как бы ни старался винить кого угодно, только не себя, но все равно не мог же он в глубине души не понимать: получил то, что и заслужил. Но как эта рукастая сорока могла узнать? Неужели Петя-петушок разболтал, кретин? А кому еще? Правда, в коридоре не надо было говорить так громко. Кто-то мог и услышать. «Погорячился! — с досадой подумал Олег. — Самообладание терять нельзя. Только дураки на рожон лезут».

Что и говорить, в этой скандальной истории для Олега ничего приятного не было. Даже подумал: не лучше ли день-два в школу не ходить? Но потом рассудил: глупо, лишние разговоры пойдут. Надо быть дипломатом — при любых ситуациях сохранять достойный вид. Тем скорее все придет в норму. А вообще, предоставилась бы такая возможность — вот так бы их, и красотку рукастую и кретина-петушка, вот так бы! И Чинов сжимал в кулаки тонкие, цепкие пальцы.

Чинову было неприятно, а Курочкину вдвойне. Больше-то всех пострадала Люба. Из-за него, Курочкина, пострадала. Да и с Олегом как-то нехорошо, пакостно вышло. Его-то не жалко. От души врезала. И еще бы добавить стоило. Но ведь теперь и Олег может сказать ему: «Трепло!»

«Да, — вздохнул Петя, — видно, в таких делах язык лучше на крючок запирать. И на подначку глупо как-то поддался. А главное, доверился Игорю. И зачем я сказал ему?»

Конечно, Петя брал в расчет и другое: не болтал ли кому-нибудь еще и сам Чинов? Но то Чинов. А вот он, Курочкин, точно — сболтнул. Расстроенный, Петя выбрал подходящую минуту и подошел к другу-баскетболисту.

— Ты, Игорь, не сердись… только нехорошо вышло — я тебе по-дружески про Чинова. Одному тебе, а ты…

— А чего я? — не очень смутился Игорь и весело подмигнул Пете. — Ну чего такого! Только и сказал хлопцам: во, дает апельсиновый модник, с девчонкой не кино ходит смотреть, а целоваться!

— Ну и зачем же сказал? — упрекнул Петя.

— А ты сам-то зачем?..

Ответить на это было действительно нечего.

— Слышал, по физии врезала ему, — снова подмигнул Игорь. — Во, дают! У вас, в восьмом, не соскучишься!

На Чинова, державшегося хотя и в одиночку, но с лицом спокойным и невозмутимым, Петя демонстративно не смотрел. И от Любы виновато отводил глаза. Впрочем, она вряд ли могла заметить его. И сама ходила как в воду опущенная. Даже, спеша домой, предпочитала тихую боковую улицу Разина, где и машины редко ходили.

Зато комсорг Березкина в эту пятницу, когда была назначена экскурсия в типографию, выглядела молодцом.

Накануне вечером, вернувшись от Кости, Таня, почти не принуждая себя, попросила у матери прощения. Мир (и на этот раз не столь уж, кажется, хрупкий), был восстановлен, Ольга Борисовна, подвернув рукава шелкового халата, разливала чай, а Дмитрий Кириллович, пожалуй, впервые за все годы так охотно и даже с удовольствием принимал участие в общем разговоре. Правда, касались не всех тем. О Костиной квартире, о нем самом, о Чинове не говорили…

Если Люба Сорокина не замечала сумрачного и подавленного вида первого баскетболиста класса, то Тане, глазастой, все принимающей близко к сердцу, унылый облик Курочкина решительно не нравился.

— Петя, стихи не получаются? Ничего, потом придет вдохновение… Впрочем, могу дать заказ — напиши свои впечатления об экскурсии. Не выйдет в стихах — давай прозой. Серьезно, до каникул надо хотя бы еще один номер стенгазеты выпустить. Договорились? Так что смотри не опаздывай, в 15.20 собираемся на площади Героев.

Не сильно обрадовался Курочкин заказу комсорга, однако настроение его все же поднялось. Хорошая она девчонка, жалко, что с Гудиным так подружилась. Теперь и не прячутся — вместе идут из школы. Теперь уж не пошлешь к ней на парту записочку: «Изменила нам Березка…» Нам! Это и Олегу, значит? Нет, все — распался дуэт. «Одна лишь боль воспоминаний еще живет в душе моей… Э, погоди, — подумал Петя, — это я, кажется, у кого-то из великих сдернул?..»

Дома Петю снова потянуло на стихи. Сидел, грыз кончик шариковой ручки, но чего-то путного, достойного внимания «общественности» создать не удалось.

Стихи эти чуть не вылезли Пете боком. Когда оторвался от исчерканного листка, часы показывали ровно 15.00 по московскому времени. А ведь надо трамваем добираться!

Хорошо, что успел, едва не на ходу вскочил на заднюю подножку девятого номера.

Пока ехал к площади Героев, опять стал думать о Любе Сорокиной. Конечно, разве она обратит на него внимание! Длинный, рыжий… Это самому про себя думать приятно: «золотоволосый» или «златокудрый», а на самом-то деле — рыжий. И в школе всегда так дразнили. Сейчас вот что-то перестали. Может, рост имеет значение, опасаются. А Люба… У-у, Люба! Как посмотрит зелеными глазами!.. Странно: совсем недавно еще зеленые глаза ее вроде и не очень трогали. Любка и Любка! Вертихвостка! Так о ней думалось. Да такой, в общем, и была… А потом… Что потом? На собрании выступила?.. Кто знает, может быть, и после этого. Ведь — на самого Чинова! Да как! Нет, Люба — это уже не Любка. Не так все просто… Может, и Олег стал особенно увиваться за ней после того собрания? Подчинить хотел. Чтобы не бунтовала. Идиот! Пальцы на щеке так и отпечатались!.. Интересно, придет она сейчас на экскурсию? Вряд ли. Переживает… Вот и в девятых классах о ее пощечине слышали. Все знают… Олег, конечно, тоже не придет. «Я, например, — подумал Петя, — на его месте ни за что бы не пошел».

Про Олега Курочкин угадал. А Люба… Ее синюю куртку с белой опушкой Петя заметил еще из окна трамвая.

Оказалось, что все уже собрались, похоже, только его и ждали. На опоздавшего накинулись дружно, без смеха и шуток. Видно, резковатым, сырым ветерком все остатки терпения выдуло.

Тане даже сделалось жалко бедного Курочкина, хотя перед этим сильнее всех выражала недовольство.

— Ребята, — сказала она, — у Пети была уважительная причина: готовился к поэтическому репортажу. Идемте! Больше ждать никого не станем.

— А кого ждать? Все и пришли.

— Ну не все… — фамилию Олега Таня произносить не хотела, — но достаточно. Думала, меньше придет…

Сначала им показали ротационный цех. Наверное, для того, чтобы потом уже ничего не было страшно. Это главная машина типографии, на которой печатают газеты и журналы. Огромная, высокая, она с плотным, завывающим шумом вращала колеса, толстенный, как бочка, рулон бумаги, барабан с матрицами (так назывались металлические отливки с текстом); непрерывной белой лентой бежала бумага, прижималась к барабану, летала где-то вверху, внизу и в конце своего запутанного пути обрезалась, сгибалась хитро и, топорщась быстрым веером, укладывалась в виде готовых газет ровной кипой.