— Но его же, Сергея Сергеевича, нет.

— Это не имеет значения.

Дмитрий Кириллович подержался за бороду и в задумчивости сказал:

— Я думаю, ты не совсем права… Хотя, естественно, все это сложно… Ложись, Таня, спокойной ночи.

Таня и сама не понимала, почему спросила Дмитрия Кирилловича об отце. Может, это была последняя попытка сохранить верность отцу? В ее сердце жил до этого только один отец, который погиб в экспедиции, который смотрел на нее из вишневой рамки на стене. А теперь (как это странно!) и другого человека — отчима — готово было впустить ее сердце. Раньше его там не было. Находясь рядом, за стенкой, за одним обеденным столом, Дмитрий Кириллович оставался ей чужим. Теперь все изменилось.

И вот этот ее последний вопрос, как последняя защита… Может быть, Градов ненавидит ее отца? Тогда бы и она, возможно, нашла силы ответить тем же. Однако, нет, не похоже. Говорил искренне.

Не потому ли сейчас, утром, отец и замешкался с ответом?

А потом Таня встала, оделась и побежала в свой лагерь, чтобы снова разгадывать злого Мишку, чему-то радоваться, из-за чего-то печалиться — жить тем, что открывает жизнь ее участливому сердцу.

В лагерных хлопотах Таня о Косте не вспоминала. Лишь возвращаясь домой, с удивлением думала: прошел длинный-предлинный день! А как же там у него, рабочего человека?

Решение Кости работать в типографии не очень удивило Таню. Она уже понимала и видела, что внешняя медлительность Кости, то, что он не всегда и не вдруг загорается идеей, — это не главное в его характере. Сильная воля и целеустремленность — вот его суть. Какая-то даже одержимость, чего, может, иной раз недостает и самой Тане.

А в самой себе Таня с удивлением обнаружила странное, как ей показалось, и обидное чувство. Оно родилось из подозрительной мысли: а почему в типографию? Конечно, они были там на экскурсии, им говорили, что не хватает рабочих рук, но все же, почему именно туда, в типографию? Рабочих рук везде не хватает. Но потом она устыдилась своих вопросов. Это что, уж не древняя ли старушка — ревность в ней заговорила?.. Да, видно, она самая, вечная и живучая, потому что однажды Таня, ругая и кляня себя, все-таки не смогла устоять перед искушением и спросила:

— Ну, а как, весело у вас на работе?

— О, смех и песни. Правда, некоторые девчонки даже песни поют. Как затянут разом. Хорошо выходит. Я и сам пробовал потихоньку, да некогда особенно веселиться и гулять по цеху. Работа!

— Ну… а как Тамара?

— Тамара?.. Какая?

— В переплетном цехе… Помнишь, — Таня искусственно улыбнулась, — Петю Курочкина собиралась к себе забрать. И Клава еще, с косами…

Понял Костя или не понял, почему она спросила о веселых и языкастых девчатах из переплетного, но сказал то, что и хотелось узнать Тане:

— Тамара-то, я думал, из школы только пришла, а у нее — дочка, два года. Муж шофером работает.

— Вот бы не подумала! — воскликнула Таня. — Выглядит, как девчонка.

— А за Клавой каждый день приезжает парень на мотоцикле. Студент. Правда, я только слыхал, а сам не видел. Ухожу-то раньше.

— Ну и ну! — уже совсем радостно удивилась Таня. — Мало им! Еще Курочкина отдайте! Молодец Люба, — Таня засмеялась, — не отдала!.. Да, Люба мне вчера звонила. Знаешь, куда ходит, как она выразилась, на практику? В парикмахерскую. У нее там тетя работает.

— А Курочкин в бригаду бетонщиков подался. Может, и мне бы надо… На упаковке, видно, много не заработаешь. — И чтобы Таня поняла его слова правильно, Костя поспешил сказать про новую трубку для телевизора… — Ну и ремонт же, — добавил после паузы, — как без денег?.. Шпаклевку я купил. Цемента еще принес. Три выключателя купил, один так совсем развалился, пришлось заменить.

— А клей обойный? — напомнила Таня.

— Клея навалом. Не проблема. Никак не решу, каким цветом полы красить. Мама белые не хочет. Говорит, как в больнице…

— Может быть, в зеленый? А что, красиво будет. Ведь зеленый цвет у изумруда. «У вас какие полы?» — спросят. А ты отвечаешь: «Изумрудные».

— Фантазерка! — улыбнулся Костя. Он хотел сказать, что у них и так зеленая дорожка лежит, но вспомнил темное пятно от вина, и промолчал. А Таня вроде не к месту полюбопытствовала:

— Ты и правда поешь на работе?

— Ну, что за песня! Так, себе под нос.

— А дома поешь?

— Бывает. Даже люблю. Про барабан. Николай Гнатюк исполняет. «На безымянной высоте» нравится.

— Интересно…

— А в цехе — баловство. И правда, некогда. Везут, везут книжки. Пакуем, пакуем. Даже непонятно, куда деваются? В книжных магазинах, когда ни посмотришь, пусто.

— Интересно, — снова повторила Таня.

А через неделю запыхавшаяся Таня (по лестнице поднималась бегом) ворвалась к Косте и, не сказав «здравствуй», подняла вверх ладошку:

— Видишь?

— Рука, — улыбнулся Костя. — Маленькая. — И посмотрел на свою, немного запачканную чем-то зеленым. — У меня в третьем классе такая была.

— Да нет, где большой палец!

— Где большой палец? Не вижу. — У Кости было веселое настроение. — Ах, это большой палец! Да он меньше моего мизинца…

— Костя, номер видишь?

— Двадцать четыре. Это что?

— А то, что снимай фартук и мой руки! В хозтовары бежим.

— Погоди, — опешил Костя. — Зачем бежать? Краску на пол я купил. Смотри! — Он продемонстрировал свои испачканные руки. — Изумрудная. Продавщица сказала, что очень хорошая, а сохнет всего восемнадцать часов. Идем на кухню, посмотришь…

— Костя, ты молодец! Только фартук все-таки снимай. Это очередь — двадцать четвертая. Завтра утром обои будут продавать. А сейчас надо отметиться…

Подробности Костя узнал по дороге. Бабушка Тани ходила сегодня в дом политпросвещения, там лектор-международник рассказывал о поездке на Ближний Восток. (Татьяне Сергеевне до сих пор присылают уведомления, когда ожидается какая-либо интересная лекция.) Возвращаясь, бабушка и увидела толпу у магазина — шла запись на обои. Хорошо, что она вовремя подошла, — близкая очередь досталась, а то могло бы и не хватить. Потому что лето, все ремонт делают. Обои, говорят, привезли чудесные, разных цветов.

Информация Тани была неполной. Не сказала о том, что Татьяна Сергеевна совсем не случайно оказалась у хозяйственного магазина. Сделала изрядный крюк, чтобы попасть туда. Впрочем, этих подробностей Таня и сама не знала.

У магазина они подтвердили свою очередь женщине в зеленом платочке, и Костя пошел проводить Таню.

Вечер еще не наступил. Откуда-то, наверное из городского сада, доносились звуки эстрадного оркестра. Во дворах было непривычно тихо. Ребята разъехались по лагерям, к морю, в деревни к бабушкам. А остальные, наверное, уселись у телевизоров смотреть по второй программе «Спокойной ночи, малыши».

Солнце, светившее днем, спряталось за тучами, подул ветерок, ясно донося густой, сладковатый запах липы.

— Не холодно? — спросил Костя, поглядев на Танины открытые до плеч руки.

— Нет, — покачала головой Таня, а сама поежилась. Потом едва заметно улыбнулась: — А помнишь, зимой к школе шли, ты меня вел под руку.

— Не я, — смутился Костя. — Это ты меня вела… Нет, тебе холодно. Чего же я… — Он быстро снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

А Таня ожидала, что возьмет ее под руку. Так хотелось этого! Сейчас же на плечах, закрывая руки, лежала его курточка. На миг сделалось обидно. Но лишь на миг. В следующую секунду вдруг радостно подумалось: как хорошо, что не взял. Вот Олег сразу бы воспользовался. И наговорил бы комплиментов, играл бы голосом, нашептывал на ухо… Хищный, льстивый, неискренний.

Какие они разные — Олег и Костя! Олег — сплошная броскость: в словах, в одежде, в свободных движениях. А Костя — будто весь в себе, скован, немногословен, даже робкий. Но это раньше таким казался Тане. Теперь знала его и находчивым, и добрым, и смелым, и беззащитным.

— Какая теплая у тебя курточка. Спасибо… — Девочка благодарно взглянула на Костю. — Я не рассказывала тебе. У меня какие-то новые отношения сложились с отчимом…