Дорогая Тика, сообщаю тебе лисьи истории. Одна особа пошла кататься на коньках и сняла валенки. Лис чернобурый подкрался, стащил один валенок и убежал с ним. Несмотря на погоню присутствовавших при этом, вернуть валенок не удалось. Вероятно лис расщиплет его на отделку своей норы. Лисы бегают BCDAy и любят бывать в Кремле, так что стали уже получать кіички. Один из них, хоть он и лис, а не лиса, назван Катей. Этот Катя бегает по корридорам общежития, забирается в камеры и тут его подкармливают. Особенно любит он сгхар. В одной из самер, где его часто угощали, он стащил калошу, но ее не удалось вернуть и не удалось найти в течение целых суток. На другие сути он сообразил, что получать сахар ему выгоднее, чем владеть калошей и сам вернул ее, принеся в зубах. Эти лисы никого не трогают и довольно трусливы. Движутся безшумно, словно черная теіь скользит. Лисиц сюда чернобурых нарочно не привезли, только одну, вероятно по недосмотру. Хотели, чтобы вывелись детеныши от чернобурых лисов и обыкновенных рыжих лисиц—эта помесь отличается красивым мехом и называется сиводушками. Ho, кажется, таких детенышей не рождается. А у черно^урой лисицы были дети, очень хорошенькие, как говорят, —5 их не видел впрочем. — У нас тут ветры и часто — оттепель, іѵороз же пока I—2°, даже трудно поверить, что находимся у полярного круга. Широта сказывается однако на короткости дня. Часов в 9 утра еще темно, полутемно; без искусственгого света работать в комнате можно лишь часа 2 в сутки. Море еще не замерзло, но в скором времени ждем прекращения навигации. Поэтому не удивляйтесь, если в письмах моих будет іерерыв. Постоянно вспоминаю свою дочку. Нужно было бы ей гочаще читать и разсказывать вслух, чтобы приучиться говорить. Хэть маме ты разсказывала бы побольше. Васюшка, когда был маленький, непрестанно говорил, особенно на прогулках. Он сам замечал это и объяснял так: «Знаешь, мама, когда пчела летит, она все время жужжит. Так и я, когда иду, то говорю». А Тика наоборот, совсем не похожа на пчелку. Как же она будет собирать мед? Папе же ее хочется, чтобы она собрала для него очень много меду. —К тому времени, как получится это письмо, вы вероятно уже вскроете мою посылку. Напиши, нашлось ли там тебе что‑нибудь интересное. —В настоящее время я живу на новом месте, т. е. в том же здании, но рядом с лабораторией, которая переведена в другую комнату, в самой древней части 2–го этажа. Живу один. Комната небольшая, в глубину шагов 10, а в ширину 3. Помещение более уединенное, чем было раньше и более тихое, но холодновато. Ho зато мне, особенно поздними вечерами, легче думать о вас. Эта комната напоминает по форме ту, в которой я жил в 1906—1908 годах, но не такая высокая и не сводчатая. Крепко целую свою дорогую дочку и еще раз целую.

1936. ХІІ.19—20. Соловки. Дорогой Олень. Подготовляю для вас и для себя гербарий водорослей, наклеенных в толстую книгу, с определением по возможности. При этом думаю о вас.

Ho, красивые и занимательные в мокром состоянии, в засушенном они утрачивают свою привлекательность, хотя до известной степени и могут ее возстанавлівать при размачивании. На этих днях я перечел том Тургенева, его мелкие повести и разсказы. Впечатление как раз то же, что и полученное в раннем детстве. Даже удивительно (хотя теорегически я в этом давно убедился, что так и должно быть), до какой степени устойчивы детские оценки, и правильны, т. е. по юайней мере признаются таковыми в старости. Т. к. я пишу тебе время от времени литературные наблюдения, то теперь поговорю о Тургеневе. — Если сравнивать его вещи с таковыми же других русских писателей, то бросается в глаза их изящество, очевидное воздействие французов. Однако, несмотря на парижскую жизнь Тургенева, в изяществе его нет настоящей французской остроты, нет–нет, а пахнет провинцией и слегка (чуть–чуть!) дурным тоном. Салонно, но без подлинно салонной законченности. Салонная неискренность должна быть доведена до предела и чистоты, чтобы стать по своему правой; иначе, при смешении высокой игры с голосом сердца получается как у незавершенного актера. Язык отделанный, в общем чистый, вообще работа чистая. Хотя, кстати, отмечу несколько (на выборку) промахов. 1° «Довольно»: «проникнувшись этим сознанием, отведав этой патоки, никакой уж мед не покажется сладким.»; 2° «Бригадир», VII. «Каженник—идиот, чудак»; 3° «Степной Король Лир», XIII. «Дьячек… вышел, раздувая ладан в старом медном паникадиле» (раздувают угли, и притом в кадиле); 4° «Первая любовь». «В двенадцатом часу ночи подали ужин, состоявший из куска старого, сухого сыру… Ночь тяжело и сыро пахнула мне… в лицо». — Особенно слаба вещь «Довольно»—упражнения гимназиста 4 го класса, с претензией на философию. Ho эти и подобные промахи конечно не могут лишить Тургенева его места в рус. литературе: Тургенев есть Тургенев, но и солнце не без пятен. Собственно я хотел говорить тебе о первичной интуиции его, т. е. о том коренном, полусознательном импульсе, который стремится воплотить себя в образе и побуждает к творчеству, —а у Тургенева конечно все таки творчество, а не склейка. Первичную интуицию можно признать по навязчивому возвращению, хотя и в самых разных видах, одной и той же идеи, одного и того же чувства, одной и той же схемы. Первичная интуиция сама в себе невыразима, но символически она приурочивается к тому или другому выразимому впечатлению—только символически, т. е. не до конца, и именно потому, стремясь к наиболее полному ее выражению, сознание переходит от впечатления к впечатлению, от образа к образу, никогда не заканчивая этот ряд, никогда не удовлетворяясь вполне каждым из отдельных членов его. Этот ряд начинается первичными образами, элементарными с точки зрения анализа их, наиболее непосредственными и плотными с точки зрения чувственной. Эти первичные образы—цвет, запах, вкус, осязательные ощущения и т. п. —далее начинают расчленяться (кариокинезис), обро- стать, сливаться между собою в более сложные, постепенно возникает контрапунктическое построение, в котором повторяются одни и те же исходные темы, силясь выразиться если не отдельными фразами, то хотя бы целым построением, настойчивостью своей повторяемости. Интуиция стучится, многократно стучится, усиливаясь выйти из мрака подсознательной жизни в сознание, из субъективной тесноты в объективный мир, чтобы стать там оформляющей силой. —Первичная интуиция Тургенева наиболее непосредственно связана с образом женщины–владычицы, с гордым властным типом женщины, попирающей все кругом и радующейся разрушению, если оно удается и если сама она оказывается достаточно сильной, чтобы пронести идею [?] покорения, или же, напротив, гибнущей, лишь только она сошла с пути неумолимого покорения всего окружающего, лишь только она очеловечилась. Третьего нет: или женщина все губит кругом себя, или—гибнет, лишь только перестала или не захотела быть этим разрушительным потоком. Она вампир (Эллис), убийца (Колибри), хлыстовская богородица (Евлампия) и т. д. в противном же случае ей неминуемо погибнуть (Сусанна, Ася, София, Эмилия) и т. д. Если вспомнишь роман Тургенева с Виа- рдо Гарсиа, в котором он, дворянин, культурный человек, богатый помещик, вынужден был принять на себя унизительное положение почти приживальщика, то поймешь, что в образах Тургенева содержится безсознательная проекция автобиографии, именно проекция, т. е. предсказание, пророчество о себе. Образы художника—передовые волны событий его собственной жизни. Где же корень Тургеневских образов. Наибольшая доступная нам глубина—это его мать, властная (и вероятно обаятельная), деспотичная помещица, всех покорявшая, всех гнувшая и в том числе Ив. Сергеевича. Это раннее впечатление вероятно было одним из наиболее плотных выражений первичной интуиции. Еще более первичные надо искать в его произведениях, но их нет у меня под рукою. Крепко целую тебя, дорогой Олень. Сталкиваешься ли с Ел. Митр.? Относит, немецкого и французского: читай побольше, хотя бы не все понимая, но обязательства по занятиям брать нельзя, опять невоздержанность и неумение себя обуздывать. Мастер—тот, кто умеет вводить себя в рамки, а в безпредельность устремляется лишь хаос. Целую.