Вот и старпй стиль привел новый год. Знамения его дня меня не веселят: видел сегодня бабушку вашу—мою маму, в грустном виде; смотрел на северное сияние, величественное, но над чернейшім, вероятно тучевым, сегментом; слушаю завывания ветра. Jh. и все как‑то тревожно и уныло. Если под радостью разуметь не чувство восхищения, а встречу какого‑то добавка к жизні, то единственною моею радостью был маленький, как новый в мире. А все остальное в лучшем случае не слишком ущербно. Конечно, — и за это надо быть благодарным. Однако при мысли о недостающем то что есть бережешь скорее с боязнію, чем с радостью. Скажу лишь, что точка внутренней опоры на мир у меня давно уже сместилась с себя на вас, или точнее в вас. Поэтому единственное, чего хочу, по настоящему, чтобы вы с мамой были довольны и пользовались жизнью и чтобы было сознание ее полноты и ценности. Целую крепко всех вас.

Маме и другим напишу после. Кланяйся Наташе. Навигация прекратилась, когда‑то еще это письмо дойдет до назначения. Целую тебя, дорогой. Будь здоров и заботься о себе.

1937.1.8—9.№ 87. Соловки. Дорогой Кирилл, сегодня у нас выходной день (наши не совпадают с вашими, т. к. у нас 7–дневный круг), я решил отоспаться за многие бессонные ночи. Ho странный был сон, м. б. потому что небо ясно и ветра нет, м. б по дню; несколько раз засыпал, и всякий раз видел дорогое и любимое, однако тревожно. Видел свою мать с маленькими, причем образы моих братьев и сестер, когда они были маленькими, сливались с вашими, в том же возрасте. Мать свою видел не в теперешнем виде, а в давнем, батумском, когда она была еще молода. Ее считали очень красивой. Помню, в Батуме был инженер Орлов; жена его считалась очень красивой. На бульваре, куда нас водили гулять, между няньками постоянно возникал спор «какая барыня красивше»—Флоренская или Орлова. Кажется, первенство оставалось за мамою, но у нее был недостаток, она не любила нарядности и одевалась весьма скромно, в духе 70–х годов, а M‑me Орлова тратилась на туалеты и ходила во всем необыкновенном. Один из ее аттракционов (для мешп) была ее шляпа—сплошь покрытая чучелами колибри. Само слово колибри приводшо меня в детстве в холодный восторг и вызывало священныі трепет. Ведь оно связывалось с представлением о тропичессих странах, которыми я бредил, о морских путешествиях, о іапахе необыкновенных растений. И вот, на голове сплошные юли бри. Впрочем, сама Μ–me Орлова мне чем‑то весьма не іравилась, не могу понять—чем именно, и я ей этого ненравіщения не прощал даже ради колибри. — Мне так хотелось, чт<6ы у нас в доме было колибри, что я приставал к родителям, что бы они завели дома шляпу хотя бы с одним колибри. Мамана это никак не шла, по своему ригоризму и скромности. Тетя Юля, меня баловавшая, решила уступить. Мы пошли вместе < нею покупать чучело. Дело было вечером, осенью. Выбираіи, выбирали, наконец выбрали. Продавец завернул чучело эчень нежно в бумагу и предупреждал, чтобы несли осторокно, чтобы не помять птичку. Нести конечно захотел я сам, единственный заинтересованный в нем. Нес двумя пальцами за кончик пакета. Приходим домой—оказывается пакет снизу развернулся и птичка упала. Так ее и не нашли. Я очень плакал, но делать было нечего и денег на вторую птичку у нас не было. —Потом видел я сегодня во сне своего отца. Он был печальный и одинокий. Говорил, что живет совсем один, что все отошли от него и забыли его, что одному ему трудно справляться. И как‑то, не могу вспомнить как именно, эти упреки направлены не столько на нас, детей, сколько на вас, внуков. М. б. тут, во сне, вспыхнула моя тайная мысль и печаль, что вы рістете не вспоминая деда, а он как любил бы вас и как радоваіся бы вам. Очень нехорошо, и в отношении его, и для вас слѵшх. Бабушки, обе, не любят говорить о наших отцах, потому что им печально вспоминать о прошлом. Мама, твоя, не говорит, потому что сама не знала их и ей, пожалуй, нечего сказать. Ho дело вашей активности восстанавливать конкретные штрихи ото всех понемногу, чтобы сделать дедов близкими себе и живо представлять их и почаще вспоминать. Это и ваш долг и ваш расчет, ибо жить с пустотою в прошлом скучно и некультурно. Маминово отца Мих. Фед. я не знал, но мне представляется он очень приятным и доброкачественным. Когда хоронили дядю Мишу, то могилу вырыли для него так близко от отцовской, что гроб сбоку обнажился. Я спустился в могилу, поцеловал гроб и взял щепочку от него на память. Ho вы должны собрать себе, пока можно как сумеете больше рассказов о нем и о прошлом от бабушки, и от моей мамы—о моем отце. Спрашивайте также тетю Люсю, Лилю, если она приедет и всех. Много могла бы рассказать баба Соня, но ее, кажется, нет в Москве.

1937.1.11—12. Видно, мои мысли только с вами. Сегодня я опять видел вас во сне, необыкновенно живо, и опять маленькими, и опять ваши образы сливашись с образами моих братьев и сестер, когда те были маленькими. Чувствую, что меня ничто уже, само по себе, не интересует и только как‑нибудь соотносясь с вами подвигает мысль. С некоторым увлечением изучаю водоросли; однако подогревает лишь возможность поделиться с вами—хотя бы при помощи рисунка. Прочел или, точнее, перечел прочитанногс в раннем детстве «Антиквария» Вальтера Скотта. Наивно, несколько провинциально, нет характеров, механически вставлеьы картины природы и бытовые подробности; и все же χοροπο—размах жизни, насыщенность, действие. Эта наивность остается в уме и в сердце гораздо прочнее новейшей литературы со всеми ее ухищрениями и стремлением поразить и оглушить. Однако, «Антикварий» вызвал во мне придавленность и безразличие к окружающему, и лишь вы все стали еще живее. Ho эта придавленность как‑то еще интересна. А вот припадок отвращения я получил от чтения книги Ев- геньева–Максимова «Современник в 40—50 годах». Дрязги, грязь, лукавство, неискренность, грошевые расчеты. И в добавок узнаю о статьях Некрасова (при том хвалебной, в этом весь ужас!) «О русских ВТОРОСТЕПЕННЫХ 70ЭТАХ», а именно, в один ряд: о Тютчеве, Веневитинове, Фе е и Боткине (напечатано в «Современнике» в 1849 г.). Еще ^знал оттуда же, что будто Пушкин ставит Бальзака в связь < Жаненом и Сю, но что‑то не верится, неужели Пушкин мсг бы сказать такую безвкусицу. Так и живешь, получая удар т(с одной стороны, то с другой.

Крепко целую тебя, дорогой. Сообщи о своих работах и не могу ли помочь тебе чем‑нибудь. — Посылію вам 5 карточек — по изучению [водорослей] (на них 7 рисунков). 1937.1.15.

Москва Девичье Поле,

Угол Долгого и Новоконюшенной,

Д. 12, кв. 7 Флоренский

Ольге Павловне Павел Александрович

Флоренской Cn. I, Доп. 2

1937.1.17—18. № 88. Соловки. Дорогая мамочка, никогда так часто и упорно не вспоминалась ты, как за последнее время. И поводов внешних для этого как будто нет[2408]. Часто вижу тебя во сне, притом такую, какою помню с детства. При этом обычно вижу тебя вместе с детьми, образы которых сливаются с образами моих братьев и сестер, но когда они были еще маленькими. He знаю, получила ли ты мои письма. На всякий случай имей в виду, что каждый месяц, во второй половине его, я обязательно пишу тебе. Давно не сообщали о тебе из дому. Видимо, Анна очень устает и хлопочет, так что не удается заехать к тебе, проведать тебя и сообщить мне. Мальчики же, которые, надеюсь, бывают у тебя, пишут мне редко. В настоящее время аэропочта у нас установилась (в этом году, в связи с поздним окончанием навигации, перерыв сообщения был короток) и буду расчитывать на переписку более быструю, чем было до сих пор. Живу я более или менее по старому, т. е. в работе и в воспоминаниях, но вспоминаются по преимуществу давние годы, более же близкие выталкиваются из памяти, за исключением отдельных картин и моментов, если и не всегда радостных, то тем не менее всегда близких сердцу. Читать приходится мало—и по трудности добывать книги достаточно привлекательные и по отсутствию времени как для их добычи, так и для чтения, —хотя последнее у меня берет времени меньше, чем первое. Конечно, чаще всего приходится перечитывать читанное уже, и притом очень–очень давно. И, хотя и знаю уже это явление, но всякий раз встречаюсь с ним как с удивляющим. В книгах, читанных в раннейшем детстве и в самые юные годы я не нахожу ничего ^акого, что заставляло бы изменить отношение к ним и оценку их. Детское впечатление и детские суждения всякий раз подтверхдаются. Очевидно, это явление надо толковать либо как тупость, неспособную утончаться далее на протяжении 50 лет, либо как непогрешимость впечатлений, остающихся неизменными просто потому, что они с самого начала были верны. He инея критерия для выбора одного из этих объяснений, я конеіно предпочитаю последнее. — Газеты вижу и читаю изредка і случайно. Меня утешает обилие статей о Пушкине (самый |>акт обилия); следствием этой пропаганды Пушкина будет прівлечение к нему внимания и знакомство с ним, облагораживіющее и отрезвляющее. Ведь мне, встречая не мало молодых людей, постоянно с горечью приходится убеждаться в их поіном невежестве по части литературы, как русской, так и иностранной, причем это относится и к людям, считающим себя образоваными. Зато как обрадовало меня раз (это было год тому назад и с юбилеем Пушкина не стояло ни в какой связи), когда. я в цеху, в столярке, увидел на стене лист бумаги с чисто переписанной Осенью (из «Евгения Онегина»), лист вывесил ради украшения цеха один из столяров. Вообще, мне не раз думалось, что современное празднование юбилеев великих людей, делгемое широко и с шумом, должно оказать весьма благотворное культурное воздействие, заставляя узнавать и хотя бы немного знакомиться с именами, [о] которых большинство раньше вероятно и не подозревало (Фирдоуси, Шота Руставели и др.). Конечно, надо бы, чтобы подобные имена были известны всем и без юбилея. Ho юбилей дает удачный предлог или повод нанести культурный удар по данному месту мировой истории, и вероятно подобный удар не остается безследным. Как видишь, дорогая мамочка, я сижу крепко на своем убеждении, что нет культуры там где нет памяти о прошлом, благодарности прошлому и накопления ценностей, т. е. на мысли о человечестве, как едином целом не только по пространству, но и по времени. Живая культура сочетает в себе противоборственные и вместе с тем взаимопод- держивающие устремления: сохранить старое и сотворить новое, связь с человечеством и большую гибкость собственного подхода к жизни. И только при наличии этих обоих устремлений может быть осмысливание нового и доброжелательство ко всему, заслуживающему доброжелательства, на фоне мировой культуры, а не с точки зрения случайного, провинциального и ограниченного понимания. — Сижу над водорослями. Ближайшие производственные и технологические задачи выступают для меня на общем фоне задач естествознания и связываются с общей картиной мира. Бродят мысли обобщающие, но я не фиксирую их и надеюсь, что со временем они сами найдут себе формулировку. Впрочем, учитываю и юаткость своего времени, а следовательно и возможность, что этсг процесс формулировки и обобщения не завершится и не успее" выразиться. Ho что же делать, не ценю мысли только за то, что она мысль и нова; она должна быть ИСТИННОЙ, а истинносъ. дается не схематическими построениями, какими бы убедительными они ни казались окружающим, не модою и шумом, а глубоким вживанием в мир, упорною проверкою и органическим ростом. У каждой мысли есть свое время развития и созревания и нелізя по внешним мотивам искусственно ускорить этот процесс, т. е. нельзя в смысле не должно, а не не возможно. Поэтому‑то і и зарываюсь в конкретную работу по конкретным поводам, в дуле думая что мысль, если она в самом деле растет, то рост ее идет сам собою. Я же, наряду с работою, отдаюсь чувству к вам и мьсли о вас. Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Дай знать о себе. Целую Люсю и Шуру. Если будешь писать Лиле и Андрею, то поцелуй их за меня.