1935. II.8. Соловки. Дорогая Олечка, ты просишь написать тебе о Тютчеве и Достоевском, которых ты неправильно объединяешь как единомышленников. Однако, между ними — глубокое различие, не только по личіому складу, но и по основным установкам мироощущения и мировоззрения. Твое внимание поразил хаос. Ho у Тютчева хаос, ночь, это корень всякого бытия, т. е. первичное благо, поскольку всякое бытие благо. Хаос Тютчева залегает глубже человеческого и вообще индивидуального различения добра и зла. Ho именно поэтому его нельзя понимать как зло. Он порэждает индивидуальное бытие и он же его уничтожает. Для индивида уничтожение есть страдание и зло. В общем же строе міра, т. е. вне человеческой оценки, это ни добро, ни зло, а благо, ибо таков закон жизни. Хаос у Тютчева, как и у древних гре:<ов, есть высший закон міра, которым и движется жизнь. Без уничтожения жизни не было бы, как не было бы ее и без рождения. Человечество со всеми своими установлениями и понятиями есть одно, хотя и важнейшее, детище хаоса. И когда хаос не считается с понятиями человеческими, то это не потому, что он нарушает их «назло», что он борется с ними и противэпоставляет им их отрицание, а потому, что он их так сказать не замечает. Тютчев не говорит и не думает, что хаос стремится поставить вместо человеческих норм и понятий о добре им обратные; он просто попирает их, подчиняя человека другому, выспему, хотя часто и болезненному для нас закону. Этот высший закон мы способны воспринимать как красоту міра, как «златотканный покров»[2192]; и радость жизни, полнота жизни и оправдание жизни — в приобщении к этой красоте, в постоянном восприятии и сознании ее. — У Достоевского, частично понявшему* такое мірочувствие, но лишь частично или, точнее сказать, временами подымающегося до него, вообще говоря совсем иначе. Достоевский остается на только человеческих оценках и разрушительную деятельность хаоса воспринимает и толкует, как борьбу с добром, как причинение страданий для страданий, как человеческое же действие, но извращенное, направленное на зло. Достоевский, хотя и не везде и не всегда, видит в хаосе не корень жизни, а извращение жизни, перестановку добра и зла, т. е. человеческую же нравственность, но наоборот. Это—злое желание разрушать добро, доставлять страдания, уничтожать только и именно потому, что разрушается и страдает доброе. И Достоевский вскрывает в человеке, больном, извращенном человеке, особенно в себе, т. к. он был больной изломанный человек, эту извращенность, это желание зла ради зла. Сейчас не важно, прав Достоевский, или нет. Важно лишь то, что он и Тютчев говорят о разном: в то время как Тютчев выходит за пределы человечности, в природу, Достоевский остается в пределах первой и говорит не об основе природы, а об основе человека. Когда же он возвышается до Тютчевского міроощущения, то основу природы называет Землею— понятие весьма близкое к Тютчевской Ночи: «Жизнь полюбить прежде ее смысла» [2193], это уже довольно близко к Тот- чеву. Обрати внимание: у Тютчева много страдания, но ника: ой карамазовщины, а у Достоевского не только страдание, но и выдуманное, нарочитое самомучительство и мучительсгво всех окружающих: таковым был Достоевский не только в св»их чувствах, мыслях и литературе, но и в жизни. — Ты снова сгра- шиваешь о льде. Ho я писал для тебя через Тику, надеюсь ты уже получила мой ответ, так что писать снова нет надобности. Ты удивляешься, что сочинение твое не клеится. Что же ~ут удивительного. Надо много–много работать, учиться, перерабатывать написанное, снова передумывать и снова писать, да и тогда полное удовлетворение получается редко. Видишь мю- жество дефектов, которых м. б. и не заметят другие, но которые сам хорошо сознаешь. «Ты сам свой высший суд» [2194] Посмотэи, даже Пушкин, и он переделывал десятками раз, прощупывая каждое слово, меняя, добиваясь полной точности мысли и полного совершенства звука. Писание дело трудное. Ты сообщаень о переговорах мамы относительно твоей работы при агрономической станции. Учиться на практике, по крайней мере предварительно, очень полезно, но печально, что надо жить не дома, и это меня безпокоит. Кроме того я не знаю, что именно будешь делать ты, так что мне трудно отсюда сказать что‑либо определенное. Сообщи подробности. Крепко целую тебя, дорогая. Тороплюсь кончить письмо, чтобы хоть сегодня, наконец, отправить его.

1935.11.16. Дорогой Кирилл, получил ли ты мое письмо? Сейчас хочу тебе написать неск. слов — несколько вопросов химической викторины, относительно которых подумай и спроси кого–ниб. тонко знающего анализ. Это вопросы, встретившиеся мне на практике и разрешенные лишь частично, да и то применительно к задачам практики. Вот эти вопросы:

21. Как определить (без Р_н) щелочность раствора, содержащего наряду с щелочами много нитритов щелочных мет.

22. Как определить щелочность раствора, в котором кроме щелочей содержатся иодиды и иодаты щелочных металлов?

23. Отчего в растворе нитрита натрия, содержащего плумбат натрия, при осаждении свинца двухромовокислым калием, выделяется то хромат свинца, то, повидимому, гидроокись хрома, причем условия осаждения тождественны, кроме массы раствора и концентрации раствора двухромовокислого калия?

24. Как определять при помощи перманганата содержание в растворе нитрита натрия, если присутствуют хлориды, бромиды и иодиды щелочных металлов? —Нашел ли ты что‑нибудь в моей руде? Я все‑таки думал, что она не простая, т. е. не железная, а содержит в себе что‑нибудь более интересное. Како- ва судьба статьи, которую ты іисал вместе с руководителем? — Среди прочих работ сейчас должен приступить к налаживанию в нашей мастерской регенерации свинца из глета, конечно совершенно без приспособлений, в чем и заключается трудность. Как твое здоровье. Крепко целую тебя, милый.

Дорогой Мик, сегодня я в* дел черно бурую лисицу, пробиравшуюся недалеко от Кремлх, т. е. Соловецкого, по поверхности замерзшего озера. Это, вероятно, одна из недавно прилетевших сюда на аэроплане. Тут, несмотря на обильный снег, уже начинает чувствоваться весна. Каждый вечер я вижу пред собою Москву, когда радио передает 5ой часов Спасской башни, визг трамваев, уличный шум и окряки. Когда будет возможность, пришлите мне общую тетрадь, лучше всего в клетку. Теперь я поселился в химической Лаборатории, в лесу; при ней есть и биологическая, и в ней содержатся звери: морские свинки, кролики и белые мыши. Всех кх очень много. Рождаются маленькие свинки, которые между собою уже месяца через 4 начинают драться между собою *. Кормят их сеном, овсом, брюквой, репой. Что ты проходишь по физике? Все ли понимаешь? Очень важно, чтобы ты хорошо понял, что такое масса и какое отличие ее от веса. Крепко целую тебя, дорогой.

Дорогая Тика, милая дочка, стали ли твои щечки розовые? He забыла ли ты своего папу? Напиши мне, читаешь ли ты что‑нибудь и что именно. Как идет немецкий? Надеюсь, ты скоро будешь хорошо читать по немецки. Учат ли вас в школе рисованию? Мне хочется знать, что ты рисуешь дома и что, если только рисуешь, в школе.

Крепко целую мою дорогую милую дочку Тикульку и прошу ее почаще писать мне и не забывать, что у нее есть папа, который скучает о ней и очень ее любит.

г. Загорск (б. Сергиев)

Московской области

Пионерская, 19

Анне МихайловнеФлоренской

Флоренский Павел Александрович

I труд, колонна, список Иодпрома №1

Дополнит, письмо №2

1935.11.22 Соловки. № 9. Дорогая Аннуля. Вот уже б й день, как я живу на новом месте. Все было бы хорошо, если бы я тут не захворал, правда не сильно, гриппом, так что сейчас раскис и временами непреодолимо засыпаю. Впрочем я уже значительно поправился. Работаю над разными вопросами химии, отдельными подготовительными участками общей работы по водорослял, а также доделываю некоторые работы для мастерской Иодірома. Здесь опять совсем тепло, вчера было даже нечто вродг дождя. Часто метет метелица. Как то на днях я открыл наружіую дверь на стук, и пришедший не вошел, а спрыгнул в прихожую: столько намело снега снаружи. Что‑то давно не получал от тс писем. Кстати, я прошу тебя, сообщать № моего письма, полученного тобою, т. к. я совсем не знаю, все ли письма мои доюдят. 11.24. Опишу тебе место, где я живу теперь. Оно находите* в 2 км от Кремля, в лесу, на берегу озера. Лаборатория стоит ш холме и летом, вероятно, отсюда открывается хороший шд. Сейчас все занесено снегом. Кроме лаборатории имеется еще одно строение. В лабораторном помещении б комнат. 3 под лаборатории, 2 жилые, а I — кухня и зверинец однбвременно, звери живут также в биологической лаборатории и на чердаке—кролики. Весь дом—каменный[2195], еще монашеской строіки; вероятно здесь было что–ниб. вроде дачи. Все место называется Филипповским скитом, т. е. называлось, а теперь зовете* Биосадом. В XVI в. здесь жил Филипп Колычев, впоследствиі митрополит Московский, которого удушил Малюта Скуратов. Находясь на Соловках Филипп проявил большую энергию и хозяйственность: соорудил систему каналов между безчисленными здешними озерами, механизировал разные предприятия—мельницы, возку, подъем тяжестей, вообще занимался строительной и инженерной деятельностью. Недалеко от лаборатории сохраняется избушка, в которой жил Филипп, и даже древняя уборная. Была здесь также и церковь, но она сгорела до тла. Как помнишь, день моего рождения, 9 янв., попал на ряд революционных событий: смерть Ленина, история с рабочими, убийство митр. Филиппа. Т. о. я попал, можно сказать, в свое место — начало деятельности этого последнего. Здесь я усердно работаю, и хотя для работы правильной очень много не хватает, а главное—литературы, но все же надеюсь кое‑что сделать. Сейчас сижу за анализами, налаживаю методику анализов или неизвестных, или мне неизвестных из за отсутствия справочников. Все это подготовка к работе по использованию водорослей. — В отношении питания теперь я обставлен гораздо лучше прежнего и вполне сыт, так что пожалуйста не безпокойся обо мне. — Все время думаю о вас, как вы живете и как справляетесь с трудностями. Как хотелось бы помочь тебе, моей дорогой, но ничего не могу сделать отсюда. Кланяюсь маме; надеюсь, она теперь несколько поправилась.