Дорогой Мик, сегодня я смотрел у одного знакомого «фотографию» гриба и мне она очень понравилась. Она делается так: бумага намазывается гуммиарабиком и на нее кладется шляпка гриба, пластинками вниз. Осыпающиеся споры дают на бумаге красивый отпечаток строения гриба. Іриб затем снимается (его кладут на сутки, например), гуммиарабик подсыхает и закрепляет изображение. Можно потом закрепить его еще прочнее лаком. Этот знакомый[2279] все время придумывает разные интересные изделия. Например из местных камней на доске выложил и приклеил столярным клеем изображение Кремля, потом букет роз; получается красивая мозаика. Кажется, я писал тебе об его гербарие * для упражнений в арифметике и в геометрии. Затем он делает пером (тушью) рисунки на стекле, портреты, и вешает их, так чтобы рисунок был виден на просвет. Сообщаю тебе (а ты скажи Васе и Кире) способ сделать восковую бумагу очень прозрачной, что весьма полезно при снятии на нее копий: бумагу протирают машинным (минеральным) маслом при помощи тампона из ваты, а затем таким же тампоном протирают сухим, посыпая бумагу мелом (зубным порошком). Тогда бумага становится прозрачной, но тушь на ней ложится хорошо. В письме к Кире не было места докончить относительно индейцев. Я спросил, какого они цвета. Мне было сказано, что такого же, как и мы все. Тогда я спросил, почему же их называют краснокожими. «А это потому, что американцы белее нас, русских, и белее индейцев, так что индейцы в американской среде кажутся более темными. На улице, напр., индейца сразу не заметишь, если глаз неопытен [»]. Забыл я еще написать, что индейцы ходят с головными украшениями из перьев, доходящими до земли и в мохнатых штанах. Крепко целую тебя, дорогой. Заботься о мамочке и не огорчай ее.

л Загорск (б. Сергиев)

Московской области

Анне Михайловне Флоренский

Флоренской Павел Александрович

Пионерская ул., 19 Cn. 2, Основн.

1935. ХІ.1—4. Соловки, № 35 [2280] Дорогая Аннуля, получил твое № 34 от 15 окт. Наступила мокрая зима, то дождь, то снег, часто ветры, всегда мокрота; хмуро, неуютно и уныло. Скучая по вас вспоминаю, без видимого повода, отдельные мелочи прошлого. Вот, вспомнилось, как приехал первый раз в Кут- ловы Борки, как мы вязли в снегу, прежде чем дошли до школы. Вспомнил тебя, тогдашнюю. И в связи с тем, что пишу, вспомнил, как попал не на свой поезд и был высажен на какой‑то станчужке около села Широкого Ряз. губ. Это было, если не ошибаюсь, в 1907 г. Провел день, 15 авг., блуждая по полям, покрытым кашками — в ожидании вечернего поезда. Эго было мое первое прикосновение к рязанской земле. Еще вспомнил похороны Миши, где благоухание ржи 29 июня 1915 г. сливалось с видом благодатной почвы, тучной и черной сверху сухой и уютной внизу. Из ранняго* детства. Мне было 2—2 ¹/₂ года. Мы были на подъеме к Давидовской горе, в Тифлисе. Улица крутая, фаэтон едва въезжал по ней. С отцом мы ходили в город за покупками и возвращались к обеду, в самую жару. Лето, скалы и дома накалялись, а я в детстве никак не выносил жары, изнемогал и раскисал. Папа нес меня на плече, т. к. был нагружен покупками и взять на руки не мог. Тот же подъем и Дави- довская гора всплывает в воспоминании более позднего време- ни, мне было вероятно 5½ лет. Мы жили в Батуме, но папа, когда по делам службы ездил в Тифлис, брал меня с собою. Останавливались в Тифлисе у тети Лизы. Однажды, в один из приездов, за обедом (опять жажое лето!) было мороженное* После обеда пошли с папой на Давидовскую гору. Подымались по крутой каменистой тропиніе и нашли орлиное перо, меня очень занявшее. Папа разсказивал об орлах. А я приставал к папе с вопросом, который и госле долгое время сидел в моей голове и не получал ответа. «Если испытываешь холод после жары, то можно простудиться; а нельзя ли простудиться, если подвергаешься жаре после холода?» Подразумевалась прогулка по жаре после мороженного.. Вероятно я ощущал недомогание от начинавшейся болезни и боялся простудиться, т. к. в тот же день я захворал оспой — не то ветреной, не то натуральной. Это утвердило меня в мысли, что можно простудиться от жары. Смысл же моего вопроса касался природы времени—его необратимости, т. е. неэквивалентности отношений. «А — следовательно В» и «В—следов. А». Пэмню, моя мысль опиралась на наблюдение, которое я, с тех пор, как помню себя, и до 7 лет, непрестанно проверял. Оно состояло в том, что ходить за большим делом неминуемо влечет за собою маленькое, а ходить за маленьким не требует большого. Наконец, когда летом мы были в Боржоме, я счел необходимым предпринять опытное исследование и для этого устродл специальную опытную уборную. Дача, двухэтажная, стояла на косогоре, и с балкона был прямой ход на чердак другого здания. Я отыскал там воронку с коленчатой трубой от водостока, укрепил ее на карнизе и стал экспериментировать, и убедился, что действительно. «А—следов. В» еще не значит «В — след А». Так я открыл для себя одно из важнейших понятий — необратимость процессов природы. — Еще раз пишу насчет занятий с Тикой. Я убежден, что если ее направить, то далее она пойдет хорошо и сама, но надо довести ее до такого состояния, чтобы хоть что‑нибудь она делала безукоризненно, это даст ей точки опоры. И это необходимо сделать не только ради занятий, но и ради ее правильного душевного состояния. Относительно Оли скажу то же самое, ей надо помочь, чтобы она стала на ноги. Ив. Фед.[2281] опытный учитель и конечно мог бы дать ей твердую почву. Я очень доволен, что М. В. навещает вас, и потому что это вас ободрит, и потому что считаю его очень доброкачественной*. Часто вспоминаю ее и жалею, что не могу ее отблагодарить за память и за внимание к вам. В моих мыслях она встает как одна из не очень многочисленных светлых точек, встреченных мною в жизни. Ho мне жаль ее, т. к. она, по свойствам своей природы, устроиться не умеет и не находит внутреннего спокойствия. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля, и еще раз.

Дорогой Мик, получил твое сообщение о программе занятий и остался довольным, что теперь мне известно, чем ты занимаешься. Пишешь о недостатке материалов для опытов. У меня была эмалированная проволока, кое какие металлические материалы и материалы изоляционные, особенно карболит в палках и пластинах. Если материалы эти сохранились, то мажешь ими пользоваться. Еще были старинные телефонные трубки (на них написано их сопротивление), хороший конденсатор переменной емкости, искусственный галенит и пр.; что нужно тебе, бери. Тут молодые люди устроили целый оркестр, и некоторые инструменты соорудили сами. Из инструментов обратил внимание мое флексофон. Это — изогнутая стальная пластина, зажатая в разрезе деревянной палочки. Зажим достигается контргайками на проволочной (из толстой, ок. 3 мм 0) ручке. Меняя изгиб пластины можно изменять высоту тона. Звук производится ударом деревянных шариков на стальных проволоках, укрепленных у конца пластины. Вид флексофона изображен на сл. странице. Ширина пластины вверху 7,5 см, а у ручки — изгиба 5 см. Впрочем, я ошибся, когда писал, что флексофон был изготовлен домашними средствами: он покупной. Сделать же его можно из обломка широкой пилы. — Еще сообщаю тебе, как надо разрезать бумагу и картон, чтобы не портить линейку: на конец ножа или на угол лезвия безопасной бритвы надевается (через расщеп) небольшой кусочек (1½—2 см) спички и разрезание производится высовывающимся через спичку осірым углом ножа или бритвы. Сіичка держит лезвие в некотором разпгоя- нии от линейки. Ты спрашиваешь, охотился ли я и ловил ли рыб>. He охотился, а ходил на охоту, т. е. не стрелял, а только ходил с руяьем.

Впрочем, один раз выстрелил, в сильный ветер (была буря), не цеіясь, будучи уверен, что птица, вьсоко летевшая, вполне безопасна — и нечаянно попал, о чем до сих пер не перестаю сожалеть. На рыбную ловлю я тоже только холил, с кем‑нибудь, но сам рыбы не ловил. He люблю я этих занятш — и скучно и жалко. Крепко целую тебя, дорогой и поздравляю с имяниннами *.