О появлении в больнице Зота сообщила медсестра. Павел, окрепший, способный ходить уже не только по коридору, но и по скверу, удивленный и обрадованный, согласился увидеться с Митрофановым. Скукотища слоняться по больничному двору, часами просиживать на скамейке, каждодневно в бездействии коротать быстротечность жизни в разговорах о смерти, похоронах и наследстве, о бессоннице и всемогуществе диеты, выслушивать однообразные жалобы соседа по палате па немощи, невнимание персонала, черствость родственников…

Павел вышел в фойе больничного корпуса в длинном домашнем халате, который принесла ему жена для комфорта и создания непринужденной обстановки, и увидел физинструктора в голубой безрукавке, подчеркивающей скульптурную вылепленность мускулов. В едва заметной бесцветной бородке скользила неизменная улыбочка, глаза спокойные, лицо розовое. Протянув руку Зоту, он почувствовал, как мягко облегли его кисть пальцы Зота, как плотно обхватили, но тотчас расслабились и отпустили. «Будем опять играть в гадания, в предсказания», — промелькнула мысль, и Стрелецкий пригласил Зота пройтись по аллее сквера, где меньше больных.

— Не ожидал, — признался Павел, шагая рядом с Зотом, касаясь плечом его плеча. Он испытывал малодушное беспокойство: может, Зот пришел мстить Павлу за прежние насмешки над его пророчествами? Или принес очередную новость о грядущей неприятности?.. Однако добродушная усмешка на лице гостя, казалось, исключала недобрые намерения.

— Робеем называть черное черным, а белое белым, — произнес Митрофанов, как-то странно заглядывая в глаза Павлу. — Избегаем искренности, страшимся огорчить собеседника, ищем деликатные выражения, учтивые объяснения, смягчающие ситуацию, вуалирующие неизбежное.

Павел рассмеялся, легонько шлепнул Зота по плечу:

— Страшную весть принес? Говори, я выдержу… Лицо Зота, выбритое, спокойное, просияло, засветилось:

— Грубость убивает, нежность успокаивает. А как же пробиться к истине…

— Опять о втором зрении? — шутливо подмигнул Павел.

— Думая, люди знают больше, чем высказывают, но, приучившись скрытничать, прятать истину, факты, теряют контакт с информационным полем…

— Куда, Зот Михайлович, клонишь? — насторожился Павел. — Убивать, что ли, пришел? Знаю, есть за мною грехи: не так корректировал планы, приукрашивал отчеты, обязательства не всегда выполнял… Да мало ли чего можешь увидеть третьим глазом! Хозяйство огромное, и многое зависит от того, как факты выдать, в какой обертке слов их преподнести…

— Напрасно вы, Павел Николаевич, я ведь не Мефистофель, никому зла не причиняю. — Зот неслышно засмеялся, заложил руки за спину; он был в спортивных тапочках, словно бы только что сошел с дистанции. — Да я и не боюсь зла…

— Не боишься? — Павел погладил ладонью грудь, где кольнуло. — А я боюсь. Обстоятельства научили. — И, показав пальцем на место, где бьется сердце, добавил; — Мотор барахлит.

— Зная вашу программу-характер, я уверенно могу сказать, что вы, Павел Николаевич, богатырь и сердца вашего хватит на сто лет бесперебойной работы.

— Ишь ты, доктор! — кинул взгляд на Зота, который медленно шел рядом. — Охота тебе скоморошничать! Тысячи непредвиденных вариантов ожидают руководителя, а ты вообразил, что можешь угадать тот из них, который я изберу…

— Зная ваш характер, могу безошибочно сказать, как вы поступите в том или ином случае.

Павел остановился, недоверчиво поглядел в непроницаемое лицо физинструктора: его белесые ресницы не дрогнули, глаза светились холодноватой голубизной.

— Выходит, ты предвидел, что я окажусь в больнице?

— Выходит, так.

— Что ж, буду впредь осторожнее, — уязвленный, Павел отвернулся от Зота, поглядел в пролет сквера, потом вверх, на длинную борозду облака, оставленного в голубом небе пролетевшим самолетом.

— Талантливые руководители непредсказуемы, — проговорил тихо Митрофанов. — Они не ошибаются. Точнее, избирают единственно верный вариант и выигрывают.

— Верно, талантливые в огне не горят и в воде не тонут. — Раздражаясь, Павел уронил взор под ноги, на асфальтовую дорожку. — А я проиграл. Я бездарен…

— Ваш организм таит могущественные силы, — возразил Зот. — Вы, Павел Николаевич, способны управлять миллионами людей. В банке информации, в вашем скрытом высшем разуме вижу зерно таланта, но его еще надо вам пробудить и вырастить в себе. Пока вы не справляетесь с собственными желаниями, чувствами, не умеете управлять функциями своего организма. Только гении могут позволить себе самовыражаться, обнаруживая при этом удивительный дар.

— Не дразни во мне честолюбие! — огрызнулся Павел и, мотнув головой, сердито посмотрел на физинструктора, но тот, казалось, не замечал его гнева.

— Вы сами себя не знаете. Вспомните, какой тренировкой досталось вам мастерство при игре в футбол. Для того чтобы выигрывать у других, необходимо играть лучше их. Это дается тренировками…

— На курсы, что ли, поступить рекомендуешь? — Павел нахохлился, втянул голову в плечи, засунул руки глубоко в карманы халата. — Жизнь — высшие курсы…

— Самотренировка позволяет познавать самого себя, видеть вокруг миражи, иллюзии, обман, по лукавым словам людей угадывать, а точнее, читать истину. Мысль, выраженная словами, не является истиной. В ней лишь намеки на истину. Разве вам это не известно? Вы не экономили силы, боролись с иллюзиями, чтобы получить ничтожный результат и угодить в больницу.

Павлу было неприятно слушать Зота, который не строил из себя учителя, но разговаривал с ним самоуверенно, убежденно; это было унизительно и оскорбительно для Стрелецкого.

— Допустим, ты прав, — вздохнул Павел. — Что дальше?

— А дальше сказать себе: «Я — необработанная личность, сырой материал. Не знаю себя, хочу заняться самотренировкой и открыть в себе талант руководителя. Хочу стать непредсказуемым…»

— А сейчас предсказуем? — задиристо спросил Павел и засмеялся. Он опять глянул вдаль, в просвет между березками. — Может, ты видишь, как я эту асфальтовую дорожку, мою судьбу?

— Пока что вы, Павел Николаевич, очень предсказуемы. Вас обыграли не случайно. Но я пришел успокоить вас, что ничего с вами больше не случится.

— Почему я должен тебе верить? — Губы Павла сломала усмешка.

— Вы правы: самые точные слова приблизительны. Они останавливают мгновения, а процессы неостановимы, но не бойтесь слов и не бойтесь грядущей реальности.

— Странный ты человек. — Павел повернулся на тропинке и медленно зашагал в обратную сторону. — Бывало, я лукавил, бывало, меня обманывали… Но неужели мое будущее лукавство легко угадать?

— Безусловно, Павел Николаевич, — кивнул Митрофанов, не переставая мягко улыбаться. — Сядемте на скамейку. В эти мгновения я вижу, читаю ваши мысли: вам хочется увидеть свое грядущее.

— Да, хочу знать, что будет со мною через год. Хочу знать, останусь ли жив. А там — будь что будет, — решительно сказал Павел, сел на скамью, приглашая физинструктора жестом сесть рядом. — Если ты все знаешь, то говори…

— Я не оракул. — Зот устроился рядом с ним. — Вы можете сейчас в моем присутствии увидеть любой момент своей будущей жизни. Год длинный, выберите точку, в которой хотите оказаться, чтобы смотреть нужные вам кадры…

— Да-а, а вдруг в кинофильме увижу свои похороны? — с опаской спросил Стрелецкий и невесело пошутил: — Помру от страха раньше срока.

— Раньше срока никто не помирает. Что судьба покажет, то и произойдет, — уверенно произнес Зот и медленно опустил веки, подчеркивая тем самым свою уверенность.

— Может, для начала мне поглядеть кадры о ком-нибудь другом? — заколебался Стрелецкий.

— Все зависит от вас, Павел Николаевич. Пользуйтесь вторым зрением как личным киноэкраном и кинолентой. Включайте кадры будущего с того момента, с какого вам хочется, — согласился Зот.