У Кости любимый попугай Баранов хорошим людям говорит: «Здравствуй, рад видеть!», а плохим: «Пошел вон!» — тоже рефлексы?!

Костя снова пробился сквозь тучи, поймал восходящий поток. И настала тишина, особая тишина парения. Белые башни облаков медленно уходили вниз, во все стороны до самого раздвигающегося горизонта белая взбаламученная равнина, однообразная и неповторяющаяся, как море. (Кощунственный вопрос во время одного интервью: «Не подавляет ли тебя безмолвие воздушного океана и не берешь ли ты с собой транзистор?» Костю передернуло, едва вообразил, как он на высоте двух километров распространяет вокруг себя гром транзистора. Посмотрел на развязного корреспондента с гадливостью, а умный попугай Баранов закричал: «Пошел вон!») По восходящему потоку пробегали иногда легкие завихрения, как рябь по штилевой воде, и тогда Костю покачивало с крыла на крыло.

Он привык к тишине, привык к одиночеству. Во время парения, — ощущения, близкого к невесомости, — наступал момент, о котором Костя никому не мог связно рассказать, а про себя называл растворением: мысли как бы теряли логическую упаковку, слова проносились без грамматической связи — происходило высшее понимание, не нуждающееся в логике и грамматике. Так глюкоза после вливания в вену попадает прямо в мозг, минуя обычный путь. Костю возносил бесшумный поток, ослепляли взбитой пеной облака, окружало синее небо. И наконец наступило растворение.

Исчезла ограниченность тела, ограниченность сознания, ограниченность опыта. Казалось, он сразу везде в этом небе, он и есть небо, он воздух — вдох, ветер, веяние, вдохновение — слова внесли образы шумящих листьев, волнующихся волн, а потом и волн невидимых, всепроникающих: волн радио, волн мысли — и вдруг стало ясно, что вот оно в каждом живущем — пусть часто спрятанное, пусть часто забитое — высшее ведение об общности мира — вдох, ветер, веяние, вдохновение — да… Да-да, Костя ясно постигал, как много это значит — неизмеримо больше, чем сумма слов; но значение это постижимо только здесь, в тишине восходящего потока, когда распластанные, распахнутые, неподвижные крылья распахивают и грудь, доставляя счастье полного размаха крыльев, сходное со счастьем певца, раскрывающего грудь на полном звуке!

Вдох, веяние, вдохновение…

Но что-то в растворении и греховное, опьяняющее, поэтому Костя всегда сам добровольно прекращал его. А если не прекратить, если парить в растворении бесконечно долго? Не растворишься ли в небе буквально, физически — как соль в воде? Неизвестно. Но страшно.

Костя изменил угол крыльев, чуть прижал, сделался стреловидным, как реактивный самолет, — и заскользил, ускоряясь, вниз как с горы, готовясь врезаться в облачный сугроб.

Вынырнул он под облаками километрах в пяти от болота. Внизу чахлый лесок. Костя полетел совсем низко, разглядывая землю в разрывах листвы — тропинки, траву, прошлогодние листья. Сойка, увидев огромного летуна, подняла шум; Костя уже пролетел, а она еще долго возмущалась вслед. Деловитый бурундук пробежал поперек человечьей тропинки. Пахло прелью и сыростью. А вот и человек — бабка в бесформенной телогрейке и платке. Идет, опустив голову. Не заметила. Когда летишь низко, завораживает быстрое мелькание веток, деревьев, травы, проплешин, тропок, ручьев — живой калейдоскоп! Только нужно не заглядеться, не забывать смотреть вперед, а то как бы не врезаться в одинокое большое дерево. Костя еще ни разу не врезался, но однажды едва успел сманеврировать… Мужчина с мальчишкой на поляне. Мальчишка увидел, закричал, показал пальцем. Мужчина задрал голову и проводил взглядом.

Сколько уже в своей жизни Костя видел сверху запрокинутых лиц! Сначала тревожные папы и мамы, а потом бесчисленные восхищенные. Что-то общее во всех запрокинутых лицах: обтянутые скулы и кадык, широко раскрытые глаза, волосы, откинутые со лба, как будто дует навстречу сильный ветер. Такие лица на корабельных рострах. И удивительная особенность: запрокинутые лица всегда красивы, или, что важнее, одухотворены.

А вот и началось болото. Костя полетел над краем и скоро увидел Гаврика. Тот задумчиво стоял на одной ноге. Костя приземлился на вытоптанном месте: трава здесь ненадежна, под травой может быть вязко.

— Гаврик, домой пора. Гуля заругается!

Гаврик переступил на другую ногу. Костя понял это в том смысле, что, мол, сам знаю, пора или не пора.

Костя вспомнил о Дашке и стал собирать щавель. Ерундовое дело для любого человека, а для Кости проблема — ему трудно наклоняться: крылья торчат назад, обязательно зацепятся за что-нибудь. Все же набрал полиэтиленовый мешок. Сказал Гаврику:

— Ну ты как хочешь, а я полетел.

Этой угрозы Гаврик никогда не выдерживал: компанейский аист, терпеть не может летать в одиночку.

Над лесом виднелся дымок. Костя пролетел, посмотрел — все в порядке: костер, рядом люди. Костя за свою жизнь обнаружил три лесных пожара и одну льдину на Ладоге с унесенными рыбаками — все случайно, но за это имел медаль и почетную пожарную каску. А что? Чем не работа? Летающим патрулем! Подумал и усмехнулся, потому что понимал, что все же не работа для него: вертолет справится лучше. Конечно, для разминки годится, но нужно что-то главное…

Они с Гавриком снова пробили облака. С тех пор как вылетели из дома, солнце сдвинулось на час сорок пять к западу. В полете Костя редко смотрел на часы: хорошо читал и солнце, и звезды ночью — привычная небесная книга. Он и не помнит, чтобы учился этому специально — впиталось само собой, как впитывается родной язык.

Гаврик вовремя нырнул вниз, и они вышли из облаков над самым домом. Гуля замахала крыльями, и едва Гаврик сел на гнездо, слегка стукнулась своим клювом об его — Костя не знал, можно ли этот жест назвать поцелуем? — и взлетела: ее очередь прогуляться. Лютц залаял и запрыгал вверх, Дашка замахала руками. Костя приземлился на лужайке перед домом (прекрасно ухоженная лужайка — мамина гордость: трава выращена из семян, присланных из Англии), выдержал восторженную атаку Лютца, отдал Дашке щавель и пошел к себе. Когда он ходил по земле, он сам себе напоминал горца в бурке: сложенные крылья ощущались как жесткая накидка с высокими плечами. Попугай Баранов закричал: «Гость в дом — бог в дом!» — и точно, на тахте валялся Лоська Невзглядов! Лучший друг, пропащая душа! Лоська всегда такой: полгода не показывался, и вдруг пожалуйста — валяется на тахте как ни в чем не бывало. И Дашка молчала, заговорщица!

— Привет, Лоська!

Вообще-то Костя обычно говорил негромко, но тут от радости вырвалось во весь голос, так что попугай Баранов от неожиданности захлопал крыльями.

Ну что такое — друг? Говорят, бывают такие друзья, которым можно рассказать о себе все — самое тайное. Не знаю. Мне кажется, у меня есть хорошие друзья, но рассказывать им о себе все я не могу. Пожалуй, хотел бы мочь. Но не могу.

— Привет, Атаман, — сказал Лоська, не вставая с тахты.

Атаманом Лоська прозвал Костю за фамилию; мол, Кудияш, — почти Кудеяр, а про Кудеяра, известно, поется: «Было двенадцать разбойников, был Кудеяр — атаман…»

И хотя Костя ни над кем не атаманствовал, ему нравилось.

Лоська на самом деле по паспорту Лев. Но он любил повторять на свой счет: «Что за странное имя? И зверя-то такого у нас не водится, кроме цирка. Хотели зверское имя, назвали бы Лосем: и большой, и красивый, и вполне отечественный!» Потому и Лоська. Хотя на самом деле родители хотели наградить сына не зверским именем, а славным, даже слишком славным: отец Лоськи — Николай Николаевич, а потому Лоська пожизненно обречен угадывать тщательно скрываемые улыбки на лицах новых знакомых. Так что же ему остается? Либо махнуть на себя рукой, либо постараться поддержать славу своего имени. Лоська пытается идти по второму пути. «Имя требует жертв», — любит он говорить после шести часов занятий. Лоська пианист.