— Тихо, Гаврик, тихо!

Опустился перед крыльцом. Зашагал в дом. Гуля следом — впервые в жизни. Мама навстречу:

— Костя, вытер бы хоть ноги! Смотри, какие следы… Ой, что случилось?

— Давай Дашку скорей! Она понимает.

Возникла Дашка.

— Ой, Гавричек! Живой? Тяжело как дышит! Рана, да? Кто его так? Какие подлые! Только бы не в живот, не в легкие! Надо ветеринара.

— А ты не можешь? Биолог!

— Нет, ну что ты, какая я…

— Звони! Быстро!

— Да-да… Занято… Опять занято…

Костя положил Гаврика на обеденный стол.

— Ну скоро ты?!

— Ну что я могу?! «Скорая» ветеринарная все время занята. Вот опять!

— Звони в поликлинику! Мама, ну что ты стоишь? Подстели что-нибудь! Что же, ему так и лежать на голой доске?

— Сейчас, Костик, сейчас… Ой, горе!

Гуля стояла в дверях, только голову поворачивала, глядя на мечущихся людей. Лютц заглянул было в столовую, но Гуля больно клюнула его, а когда собакин покорно отступил, еще что-то сердито прощелкала вслед.

— Дашка, ну ты что?!

— Сейчас. «Скорая» опять занята.

— Сказал же: звони в поликлинику!

— Звонила. В поликлинике есть врач, но нет машины. Я позвоню папе, пусть он поедет.

— Да ну, пока доедет, пока что — я полечу. Где это?

— Ты увидишь. Недалеко за переездом. Такая круглая площадь.

Ну конечно, Косте долететь быстрее, чем ехать отцу. А главное, Костя не мог больше пассивно ждать, он должен был действовать!

— Полетел. Смотрите тут за Гавриком без меня!

Полет на пределе. Не частить крыльями, а редко, но мощно. Так идут свои тысячемильные маршруты альбатросы над океаном.

Город начинался сразу — огромными домами-кораблями на краю пустыря. Как старинная крепостная стена. Ага, вот и круглая площадь. По ней кружил троллейбус.

В поликлинике произошло небольшое смятение. Все суетились, сочувствовали. Врач собрал чемоданчик. Готов был немедленно ехать. Не очень крупный мужчина — килограммов на семьдесят.

Костя объявил повелительно:

— Ехать — выйдет долго. Сначала искать такси, потом кружная дорога. Слишком долго, нельзя ждать — полетим!

Врач не хотел. Врач боялся:

— Я тяжелый. Вы устанете, не удержите. Упадем оба.

— Вы ничем не рискуете. В крайнем случае, я сяду раньше.

— И что мы выиграем? Сядете раньше посреди поля или в болоте, транспорта никакого.

— Но я не сяду раньше. Я обязан долететь! Вы нужны там живым и здоровым — значит, будете живой и здоровый. Ничего не бойтесь!

Вокруг кто-то толпился — посетители, санитарки, другие врачи? Костя почти не замечал.

Все-таки он оказался тяжелым, врач. Никогда еще Костя не поднимал такого. Тем более надо было торопиться. Очень тяжело. Скоро стало сбиваться дыхание. А вот уже круги перед глазами. Но неимоверная тяжесть доставляла и странное удовлетворение: тем, что вот так летит на пределе, когда горячий сухой воздух, кажется, разрывает легкие, Костя искупал свою вину. Хотя бы отчасти. Чтобы придать себе сил, он ругал себя: «Так и надо!.. Терпи! За то, что Гаврик дождался выстрела, пока ты попусту трепался! Терпи, терпи! И за то, что воспитал доверие к людям! Терпи, гад, терпи!»

И все-таки долетел. На пределе. Долетел, опустился перед домом, отстегнул врача. И упал. Из носа кровь. Да, это было как первый марафон. И Костя потерял сознание — почти как первый марафонец.

Есть две версии марафонского бега. Самая распространенная та, что после победы при Марафоне полководец Мильтиад послал воина в Афины со счастливой вестью. Тот бежал всю дорогу, добежал, выкрикнул одно слово: «Победа!» — и упал мертвым. Что-то во всем это суетное: ну бежал бы гонец медленнее, даже шел — узнали бы афиняне про победу на час позже, ничего бы не изменилось! Поэтому я приемлю другую версию, хотя она и гораздо менее распространена: воин бежал оповестить афинян о высадке персов! Поднять тревогу, просить помощи! Потому и выкрикнул он: «Персы у Марафона!» Вот тогда это прекрасный подвиг и прекрасная смерть! Для того, чтобы предупредить об опасности, стоило загнать себя. Истинный подвиг совершается там, где нет другого выхода. А если только ради красоты, славы, самоутверждения — уже не подвиг…

У Кости не было выхода, промедление могло стоить Гаврику жизни, он отдал все и упал без сознания, поэтому и не кощунственно сравнение с первым марафоном. Но, к счастью, Костя выжил.

…Постепенно снова всплыл в сознание.

Голос мамы:

— Ну; слава богу! Мы уж испугались!

Нашла из-за чего пугаться! Сейчас надо думать о Гаврике, только о Гаврике!

— Нечего надо мной причитать! Не обо мне речь! Что сказал врач?! Как Гаврик?!

Дашка:

— Все органы целы, опасности нет. Весь заряд попал в крыло, дробь. Кость — на мелкие осколки. Ничего не сделать, он крыло ампутировал.

— Значит, не летать… А зачем ему тогда жить?

— Ну что ты говоришь! Все-таки жив!

— Я-то рад. Будет ходить по дому, по саду, разговаривать с нами своими кастаньетами. Я-то рад. Для меня главное, что жив. А он сам-то? Все полетят на юг: Гуля, дети, вообще аисты, а ему каково? От раны он выживет, а от тоски выживет? Ладно, где врач?

Гаврик сидел в кресле, поджав ноги, как в гнезде. Странно белела поперек туловища повязка. Врач собирал чемоданчик. Оба посмотрели на вошедшего Костю.

Костя подошел к Гаврику, погладил по голове.

— Вот так, Гаврик. Ты еще сам не понимаешь. Небось думаешь: заживет, снимут повязку, снова полечу!.. Спасибо, доктор. Извините, что я вас тащил, как Черномор.

— Что вы, Константин Петрович, какие извинения! Долетели благополучно, а воспоминаний теперь на всю жизнь. И рассказов. Семейство не поверит! А когда летели, конечно, страшно немного, но зато и удовольствие необыкновенное. Только вот за вас переживал: так дышали, так тяжело! Одного хотелось: стать бы полегче! А как?

— Чего ж меня жалеть? Меня жалеть не за что. А чтобы семейство поверило, давайте организуем фотографию. Тут у нас где-то валяется «Поляроид» — моментальные снимки, и цветные. Дашка знает. Дашка!

Послышались когтистые шаги по полу, и вместо Дашки вошла Гуля.

— Эта мадам на меня чуть не напала. Как защелкает, как кинется — защищала. Пришлось вашей сестре выгонять.

Гуля стояла, растерянно оглядываясь, не замечая Гаврика среди множества незнакомых ей вещей: раньше-то она его видела на столе! Гаврик коротко щелкнул, Гуля сразу рассыпала в ответ целую дробь, и слышались в кастаньетных щелчках настоящие причитания. Потом она подошла, они потерлись клювами.

— Птицы, а как понимают! — изумился врач.

— Вы должны это каждый день наблюдать на работе, доктор.

— К нам птицы попадают редко. И не в такой обстановке. Да, смотрите, все чувствуют!

Вошла Дашка, услышала последнюю фразу и с ходу включилась, потому что уже была заведенная:

— Все они чувствуют! Все понимают! Вы слышали, как один араб приручил мурену? Мурену! Уж про рыб-то все считают, что глупые, даже Котька на рыболовов смотрит снисходительно. А уж про мурен давно все знали, что кровожадные, что только и хотят вцепиться каждую минуту, римляне им бросали рабов! А оказалось, не глупая и не кровожадная: она его узнавала и брала корм прямо изо рта. А на самом деле никто, кроме человека, не убивает для забавы. Вон в Гаврика выстрелили и пошли дальше. Даже не подобрали. Потому что человек — он-то и есть настоящий кровожадный. А чтобы себя оправдать, на всех зверей клевещет, будто они кровожадные!

— Какая у вас решительная сестренка, — несколько растерянно сказал врач. — И от аистихи меня спасла, а то и не знаю…

— Дашка — молодец… Но я тебя звал не ради твоих бурных речей, а чтобы ты нашла «Поляроид» и сняла нас с доктором. Чтобы и ему на память, и его семья поверила.

— Если можно, в воздухе, — застенчиво сказал врач. — Если, конечно, вы уже достаточно отдохнули.

— Да-да, обязательно: и в воздухе, и так.