Костя слушал, невольно чувствуя неловкость, и оттого зябко кутался в крылья, хотя вовсе не было холодно.

Ну а сервиз, само собой, оказался самого высокого класса.

— О, «Веджвуд»! — восклицал понимающий толк Сапата. — Хозяюшка! Княгинюшка! Королевский подарок! Широкая душа! Чем заслужил — не знаю!

— Ну что вы, такая малость по сравнению с вашим искусством. Вы же создаете шедевр. Я чувствую: шедевр! Мы так вам благодарны всей семьей. Костю много и лепили, и рисовали, но так — никогда! Настоящий шедевр!

— Рано говорить — нет окончания.

— Нет, я чувствую, что шедевр. А вам правда понравился? Может быть, вы из вежливости говорите?

— Хозяюшка! Княгинюшка.! Я вне лицемерия! Королевский подарок! Не заслужил!

И в который раз началось целование рук.

А Дашка смотрела на сервиз, смотрела на мать, смотрела на Сапату — и совсем не смотрела на Лоську! Неужели эта дурища решила всерьез влюбиться в Сапату?! Какой бы тот ни был знаменитостью, но ведь старик! Тем более и Лоська — не безвестный студент… В голову пришла глупая фантазия: Дашка убегает к Сапате, а он, Костя, вылетает за нею в погоню, как недавно летел в погоню за Светкой с ее Кубариком. Нет уж, во второй раз Костя ни за кем гнаться не будет — если Дашка совсем спятила, пусть вешается на шею к этому старому кабальеро, Костя ей препятствовать не будет. Только обидно, если родная сестра окажется такой дурой!

Костя двинулся из столовой, кивнув Лоське:

— Зайдешь ко мне?

— Куда же ты его уводишь? — всполошилась мама. — Сейчас я его буду кормить! Сам поел, а что у Левушки еще ничего во рту не было, об этом понятия нет!

Лоська развел руками:

— Погоди, атаман. Когда Татьяна Дмитриевна угощает, невозможно отказываться.

— О да, — подхватил Сапата, — молодой человек знает толк! Но сегодня молодая княгинюшка — тоже замечательно! Проявила воспитание от матушки!

Дашка от комплимента самым глупым образом покраснела, а Лоська и не задумался небось, с чего это она так смущается — конечно, ему и в голову не может прийти ревновать к Сапате!

Ладно, пусть сами разбираются.

— Так все-таки зайди, когда наугощаешься.

— О чем разговор, атаман!

В своей комнате Костя улегся на тахту и стал читать повесть про Лермонтова — совсем недавно вышла. Удивительное дело: Лермонтов не был счастлив в любви. Неужели тогдашние женщины не понимали, кто он?! Ну теперешние стали умнее, даже слишком умнее — вот и Дашка…

Вошел Лоська.

— Вот и я, атаман. Угощенный и обласканный.

Мамой, конечно, обласканный. Лоська и на самом деле не замечает, как Дашка вся замирает перед этим стариком Сапатой. Вот и хорошо — уж кто-кто, а Костя не станет открывать Лоське глаза, хоть тот и лучший друг.

— А этот Сапата, атаман, отличный мужик. Главное, понимающий. Как он тебя кентавром, а? В самую точку!

Лоська все понял — про вечное раздвоенное чувство, про то, что Костя чувствует боль всякой птицы как свою. Костя не рассказывал даже ему, как был живой мишенью, как в него стрелял браконьер — и не собирался рассказывать! — но все равно. Лоська все понял. На то и друг.

Костя не пожаловался, но сказал с невольной мечтательностью:

— Наверное, это так легко — быть как все. Чтобы все тебя понимали, и ты — всех.

Лоська укоризненно потрепал ладонью по крыльям.

— Ну-ну, атаман! Легко-то легко, но недостойно тебя!

А действительно — легко!

У меня имеется органический недостаток: я не курю и даже толком не пью — разве что сухое вино. И оттого во всевозможных компаниях часто чувствую себя одиноко. Даже женщины говорят пренебрежительно: «Ну что это за непьющий мужчина!»

И вот однажды, когда мы собрались по случаю пятилетия окончания школы, катастрофически не хватило водки, и меня как единственного трезвого послали за подкреплением. Я ходил час — и это был один из счастливейших часов моей жизни! Я вдруг стал как все — меня все понимали, и я всех понимал! Я испытывал чувство подлинного братства к таким же, толпящимся перед запертой ресторанной дверью и с надеждой взирающим сквозь корабельное стекло на подателя благ — швейцара. По ходу дела я узнал массу полезных вещей: что если не получится через швейцара, то нужно искать таксиста, который торгует по ночам по червонцу за полбанки. А еще неподалеку на шестой линии есть сестры, у которых всегда бормотуха по пятерке за фугас, но сестры уже напуганы милицией и к ним нужно знать петушиное слово — сам рассказывавший не знал, но можно было найти водопроводчика Мишу, который знает… Выручил все-таки швейцар, я спешил назад, гордый своим трофеем, а ко мне уже клеились какие-то девицы, чего никогда до сих пор не бывало.

Было искушение и выпить со всеми, продлить чувство приобщенности к мужскому братству, но пересилила привычка к трезвости, привычка к одинокости. Да и противная она на вкус — водка…

Костя и сам устыдился вырвавшейся полужалобы и поспешно отрекся от своей слабости:

— Да это я в порядке бреда, а ты уж всерьез!

«В порядке бреда» — это выражение занесла Дашка со своей биологической кафедры. Надо слышать, как важно она высказывает какую-нибудь гипотезу — в порядке бреда!

Лоська опустился в кресло и расслабился. У него дар: идеально расслабляться, как умеют только животные и йоги.

— Хорошо, особенно после угощений твоей матушки. Вообще хорошо так жить, когда забываешь, что бывают часы «пик», и думаешь, что автобус — это вроде большой «Волги»: все сидят, и каждый заказывает шоферу, когда остановиться.

Костя покраснел и ничего не смог ответить.

— Ничего, атаман, так и должно быть: бытие определяет… А про то, чтобы быть как все — это тебе захотелось для разнообразия; потянуло после ананасов на редьку.

Послышался сухой костяной стук в дверь. Гаврик, больше некому так стучать. Костя неловко вскочил с тахты — всегда из-за крыльев получается неловко — и открыл. Гаврик вошел, блистая не снятой еще повязкой.

— Чего это у него перевязь, как у генералов на старых портретах?

— Как у раненых: крыла у него больше нет. Вот он бы теперь все отдал, чтобы снова сделаться как все, но крылья не отрастают.

— Так уж устроено, атаман: убогие и увечные мечтают стать как все; а кто благополучно живет как все, тем бы подняться над. И никакого тут противоречия — диалектика.

Костя не стал спорить. Его покоробило, что Лоська рассуждает, вместо того чтобы спросить попросту, что с Гавриком. Нет, все-таки догадался:

— Что с ним такое, атаман? Несчастный случай? Налетел на высоковольтную?

— Попался браконьеру.

— Так и бывает, атаман: один гад испакостит так, что потом сто мудрецов ле исправят. Пальнул подонок — и после него вся медицинская академия не прирастит крыла. Это и страшно, что у подонков такая сила.

Косте почему-то стало досадно от этих слов, он возразил с вызовом:

— Какая сила?! Их меньшинство!

— Меньшинство, но все равно сила: сила творить непоправимые дела. От выстрела в твоего аиста до атомной кнопки. Говорю же: сто мудрецов не исправят.

Гаврик не понимал, о чем спор. Он расхаживал по комнате, кажется, вполне довольный тем, что находится в обществе, — не садился в пустое кресло, не просил есть.

Лоська был прав: сто мудрецов не исправят. Но Костя все-таки возразил, хотя сам понимал неубедительность своих слов:

— Ну видишь, Гаврик приспособился. И ничего.

— Вот настанет отлет, тогда посмотришь, какое получится «ничего»!

Заглянула Дашка. Раньше она всегда искала повод, чтобы заглянуть к брату, когда здесь Лоська, а Костя ее выпроваживал. А сегодня он готов был разрешить ей остаться под любым предлогом, но Дашка, оказывается, появилась вовсе не ради Лоськи. Она была смущена и почти что напугана:

— Слушай, там к тебе. Эти… ну про которых ты рассказывал… братья из одного дома.

— Серебряные братья?

Действительно неожиданность. Зато Лоська сразу сбросил свою расслабленность.