— Чего не должны?! Первыми бросаться не должны! А если всякий тычет в морду? На то они и собаки, а не овцы!

— Все-таки еще мальчик. Может, исправится?

— Пожалуйста, надейся, если ты такая добрая!

Что за чушь они говорят! Не время сейчас об этом. Нина тоже почувствовала, что не время.

— Мне-то что делать? Света не хочет видеть… Я же хотела как лучше. Я все равно узнаю, где она. Ольга Павловна вернется — расскажет. Я все равно! Не сегодня, так завтра! Буду ухаживать!.. А Ольга Михайловна тоже! Нет, она хорошая, но она уже думает, что будет комиссия. А по мне пусть любая раскомиссия, пусть хоть суд! Даже легче, если искупить…

Костя погладил Нину по голове. Не мог он ее сейчас не пожалеть, хоть она и заслужила те жестокие слова от Светы.

— Да-да, конечно, будешь ухаживать. Света простит.

А про себя подумал: «Ну, может, и простит. Но не забудет. Это в ней останется на всю жизнь!»

Кто-то дернул его за рукав. Повернулся — Валька Гостюжева. Показала глазами на Нину и мотнула головой в сторону — мол, надо поговорить. Наедине. Вот так: уже и другие не верят Нине. А ведь хотела как лучше — совершенно искренне.

— Обожди, я сейчас, — сказал он Нине.

В другое время Нина поинтересовалась бы не без ревности, что это за секреты у ее малышек с Костей. А сейчас не решилась.

Костя с Валькой отошли по дорожке. Там на повороте большой жасминовый куст. Только когда скрылись за кустом, Валька, оглянувшись во все стороны, прошептала:

— А я все видела. Я сразу тебе не сказала.

— Что — видела? — не очень веря, не желая верить, переспросил Костя.

— Все видела. Как убивали Кубарика. Они когда вошли, он сразу догадался. Он же умный! Как человек, все понимал. Сразу догадался, забился под кровать. Фартушнайка зовет умильно, мясом размахивает, а он не выходит и скулит. Жалобно-жалобно! Тогда она ка-ак скажет: «Стреляй прямо туда!» Он ка-ак выстрелит — дядька! Кубарик закричал ужасно, выскочил, в дверь как стукнется, а дверь запертая. На ключ. Она заперла, как вошла. Он обратно под кровать, после в окно, стекло выбил, а вылезти не может! А она все кричит: «Стреляй! Стреляй! Быстрей стреляй!» Кубарик туда, Кубарик обратно, а дядька стрелять. Дядя Толик. Потом не мог бежать, только полз. Кубарик. Под Светкину кровать. Тогда дядька подошел, ружье приставил и прямо в голову.

Костя долго не мог ничего сказать. Так ясно все представил. Весь ужас. И снова вспомнилось, как совсем недавно нес доверчивого пса, нес обратно в этот дом…

Наконец спросил:

— Откуда ты знаешь? Будто была.

— Не была. Знаю.

— Откуда?! Не от Фартушнайки же! Не от этого же дяди Толи! Ты ж сама сказала, что видела! Значит, была в комнате? В самой спальне?

Валька снова оглянулась по сторонам, зашептала еще тише, еще горячечней:

— Если узнают, они и меня… Пристрелят как Кубарика. За то, что видела, что могу рассказать… Я только тебе…

Ну, это же бред.

— Ну-ну, Валька, никто не узнает. Расскажи.

— Я правда все видела. Я в самой спальне. Но поклянись, что никому не скажешь!

— Да-да, клянусь.

— Нет, по-настоящему: «Клянусь клоповым зудом, клянусь собачьим зубом, когда проговорюсь, на кишках удавлюсь!»

Откуда это пришло? Через сколько детдомовских поколений? Уж клопов-то в «Козликах» нет точно.

— Ну чего ты? Повтори!

Костя с трудом повторил.

Валька зашептала снова:

— Я была, потому что не хотелось в кино. Спряталась и осталась спать. Вдруг идет кто-то. Идут. Шаги тяжелые: бумм, бумм… Кубарик сразу почувствовал, еще когда эти шаги: бумм, бумм. Мне тоже от них страшно. Не потому страшно, что засекут, что сплю днем — не положено, но от этого не страшно. А шаги такие людоедские, как в кино: бумм, бумм. И Кубарик скулит. Я и под кровать. Тут в углу не видно, и тумбочка закрывает. А потом как начали палить!.. И Кубарик ползает, и кровь из него. Я думала, и меня убьют. А они не заметили и ушли. Я выскочила, а потом уж баба Люба пришла с тряпками.

Что мог Костя сказать девочке? А Валька и не ждала никаких слов, выпалила сразу тем же шепотом:

— Я, когда вырасту, я им отомщу! Мальчишки читали, как один француз всем отомстил через тридцать лет. Вот и я, когда вырасту, — за Свету и Кубарика!

Ну и ну — вот где отозвался бессмертный граф Монте-Кристо!

— Ты никому не скажешь, Костя? Ты ведь поклялся!

— Конечно, не скажу.

— Ой, надо Кубарика вытащить. Мы его хотим похоронить назло Фартушнайке! И могилу украсим, чтобы цветы каждый день! Назло! И потому что он хороший. Надо вытащить, он сейчас в котельной. Там дядя Толик тоже лежит. Напился и лежит. Обнял Кубарика и плачет. Сам убил, сам плачет. А Фартушнайка не заплачет ни за что! Он поплачет и заснет пьяный, тогда мальчишки вытащат Кубарика — они обещали. Ну помни про клятву!

Валька убежала.

Да, к счастью, не растут здесь нормальные дети по Фартушнайке — которые нормально бы реагировали на то, что застрелили их собаку. А как Фартушнайка представляет нормальное реагирование? Вымыли тщательно руки и пошли парами в столовую? А там им по лишней порции мороженого, чтобы не переживали? Что же надо иметь в голове, какие уродливые мысли, чтобы мечтать о таких вот нормальных детях?! Дети сопротивляются, они же прекрасные дети. Но такая Фартушнайка знает, чего хочет, она уверена, что всегда права, и прет напролом. Глупость самоуверенна и прет напролом, а люди умные и совестливые подвержены сомнениям, в какой-то момент они могут заколебаться и отступить — как Нина, как Ольга Васильевна. Только дети не заколебались и не отступили, прекрасные дети…

Костя занялся такими рассуждениями, потому что ему нечего было делать, кроме как рассуждать: Нина сейчас собирается в больницу — вот только вернется Ольга Павловна, скажет, куда отвезли Свету; ребятишки обсуждают, как и где рыть могилу Кубарику — печальные дела, но дела, а Костя ни при чем… А мог ли он что-нибудь сделать, чтобы не произошла трагедия? Мог, он уже понял теперь, что мог, вот только понял слишком поздно: надо было бы взять к себе Свету с Кубариком, чтобы не могла до нее дотянуться Фартушнайка. Мог… А может ли он хоть что-то исправить сейчас?! Исправить?.. Что уж теперь исправишь!..

Но хотя бы — чтоб больше не повторялось!

Фартушнайку, конечно, и так уберут из детдома — не потерпит же Ольга Михайловна воспитательницу, которая организовала стрельбу в спальне, довела девочку до того, что та прыгнула из окна… Уберут. Но где в другом месте вынырнет она?! Такие, как Фартушнайка, обычно непотопляемы! В каком другом детдоме? Интернате? Пионерлагере? Со своими убогими представлениями о нормальных детях.

Да, невозможно уследить, где вынырнет Фартушнайка со своим дипломом воспитательницы. А нельзя ли сделать так, чтобы вынырнула она другой, изменившейся?! Чтобы трагедия научила чему-то и ее?!

Оставаться в «Козликах» не было смысла. Костя взлетел. Но не хотелось и домой. Он летал кругами над лесом, над озером. Без цели. Чтобы устать и не думать. Но думал, думал, думал.

Можно ли их исправить, злых и глупых, или это безнадежно? И откуда они вообще берутся? Если бы Костя знал, что на некоей планете существует жизнь, и что пирамиду живых существ там венчают существа разумные, он бы, естественно, вообразил картины гармонии, когда разумные существа берегут жизнь на своей планете, организуют общество так, чтобы все жили счастливо, чтобы раскрывали свои способности на пользу всем и не во вред никому… Нет-нет, пора бы Косте поумнеть и не мечтать о таких идиллиях, слишком похожих на картины райских блаженств. Вот если бы человек появлялся на свет готовеньким — разумный и добрый — тогда, может быть, и существовал уже земной рай. Но человек-то создает себя сам, создает мучительно, карабкается наверх к разуму и доброте — и снова, и снова срывается вниз… Как говорил Сапата? «Революция в обществе — знаю, революция в человеке — не знаю». Сапата не знает, так куда же Косте? А должен он узнать, должен! Самое важное земное знание — об этом.