О случае с баллоном знали все, но в речи Мирошникова он обрел совершенно новый — неожиданный и зловещий смысл. Собрание зашумело.

— Слово вы сказали, Борис Евгеньевич: «саботаж», — страдальчески поморщился Ароныч. — Несовременное слово.

— А вот и жаль, что мы его забыли. Жаль! — веско повторил Мирошников.

— Ложь все это! Грязная ложь в красивых словах!

Егор не помнил себя. Он хотел, как обычно, встать, чтобы ответить, и не заметил, что вскочил ногами на стул.

— Ложь! Сам заставил Сысоева работать! Заставил, хоть знал, что баллон гнилой. И кладовщик предупреждал, и я. Сам заставил, одни во всем виноват, а теперь заметает следы!

— Па-азвольте! — на этот раз голос Мирошникова гремел. — Клеветы я не допущу! Клеветать на себя я не позволю! За эту клевету… — Мирошников сам заметил, что забуксовал на слове «клевета», и усилием воли заставил себя съехать с него: — За эти ложные обвинения вы, Ярыгин, еще ответите! Вот у меня здесь акт пожарной комиссии, здесь Сысоев черным по белому заявляет, что никто его к работе не принуждал. Ясно заявляет.

— Сысоев — тряпка; вы его запутали, он и сказал, что вам надо. Пусть-ка он сейчас повторит при мне. Позовите кто-нибудь, он там, наверно, за дверью.

— Обождите, товарищи, собрание превращается черт знает во что. Скоро не на стул — на стол вскочат!

— Я слезу, и мы сейчас Сысоева выслушаем. Громко, при всех! Зовите.

Костя Волосов с готовностью выскочил за дверь. Там томилась Люся. Она слышала крики в красном уголке, хотела позвать остальных — и не решалась отойти.

— Ну, где тут ребята? Сысоева требуют.

— Я сейчас, я мигом. Где-нибудь перекуривают.

Люся бросилась в курилку. Там дымили Климович и Вася Лебедь.

— Где Сысоев? Сысоева требуют!

Вася отбросил сигарету и выбежал вместе с Люсей.

За верстаком возвышалась одинокая фигура Мишки: он все еще точил крючки-крокодилы. Лена с Филипком сидели на недоваренном каркасе рольганга. Потемкин чистил мелом какую-то пряжку.

Через минуту Петю искали все. Он оставался после смены, его видели в нескольких местах — слонялся, томился. Потом видеть перестали, но каждый думал, что Петя где-то рядом. Побежали в мясорубочный цех, хотя знали, что там работают в одну смену. Прибежали и поцеловали замок.

Петя исчез. Ушел. Смылся.

Вася Лебедь вошел в красный уголок. Все повернулись к нему.

— Ну, где же свидетель обвинения? — Мирошников не считал нужным скрывать иронию.

— Сейчас будет, подождите, — твердо сказал Вася. — Сейчас будет! Из-под земли достану. А пока от себя скажу: все мы видели, как начальник подошел к Сысоеву, уговаривал. Все видели! А потом Сысоев сам рассказывал. Я своими ушами слышал.

— Вот что Сысоев рассказал, — кричал Мирошников, похлопывая по акту пожарной комиссии. — Вот его объяснение!

— Сейчас спросите. Я его привезу. Сейчас привезу!

Вслед за Васей в красный уголок проскользнула и Люся. Проскользнула и уселась в углу.

Вася Лебедь выскочил за проходную. Такси, конечно, не было. И вряд ли могло быть ближе Финляндского вокзала. А Петя (проклятый Петя, подлый дезертир!) живет в Невском районе. Частника бы какого-нибудь! Заводские уже разъехались, ни одного завалящего мотороллера, только дожидается старичок-«москвичок» Ароныча. Так ведь не поедет он, на том самом собрании застрял. Сейчас бы свою машину — тот самый случай. Вася дернул ручку «Москвича» — заперт. Попросить у Ароныча — неужели не даст ключа?!

Вася пробежал мимо удивленного вахтера обратно на завод.

Есть такое понятие в медицине: «суженное сознание». Это значит, что человек видит только цель и кратчайший путь, ведущий к цели. Ничего лишнего, постороннего он не воспринимает. Не совсем нормальное состояние, но возникает оно иногда и у здоровых тоже, на высоте страстного желания. Именно так обстояло с Васей. Он ворвался на собрание, не понимая, что это не очень вежливо и что если уж ворвался, то хоть говори шепотом, подойди к Аронычу сзади, — нет, он ворвался, подбежал к Аронычу по прямой и от возбуждения заговорил даже громче обычного:

— Ароныч, скорей дай ключи от твоей тачки! За Петькой ехать. Такси, понимаешь, не найти.

Ключи, только бы получить ключи!

Дать ключи от своей машины — это всегда трудно: ездишь, бережешься, как бы не поцарапать, мотор после стоянки долго разогреваешь, скорости переключаешь осторожно, а если выбоина в асфальте, шагом через нее, шагом — а тут отдай, и неизвестно; кому отдаешь, хорошо ли водит. Аронычу же было трудно вдвойне: отдать ключи на глазах у всех и тем самым помочь искать Сысоева — это все равно что выступить против Мирошникова.

— Давай, Ароныч, давай скорей!

Горячечный взгляд, запекшиеся губы.

Бывают моменты, когда никак нельзя отказать. Гипноз действует или другая сила? Жалко было Аронычу, очень жалко рисковать «Москвичом», который только при нем сто тридцать две тысячи без аварии пробежал, а сколько еще при первом владельце! — а рука уже сама полезла в карман за ключами. Не остановил и взгляд Мирошникова.

— Давай, Ароныч, давай!

Рука чуть заколебалась, но Вася уже видел ключи, в них для него воплотилась быстрая дорога за подлым Петей, и он вырвал звенящую связку и убежал, не поблагодарив.

Прав у Васи никогда не было, и сидел он за рулем три или четыре раза в жизни — приятели давали поводить, но в суженном его сознании не было места страхам и сомнениям. Мотор взревел, и «Москвич» скакнул с места на второй скорости.

Лунатики проходят по карнизу потому, что у них выключена самая способность к неуверенности. Так же ехал Вася. Он делал рискованные обгоны, проскакивал светофоры под желтым светом и со скрипом тормозил в последний момент, если путь отсекал красный, так тормозил, что «Москвич» приседал на все четыре колеса, и приседал как вкопанный. Петин дом — скучный серый дом с облупленной штукатуркой, невесть как задержавшийся в новом районе — показался наконец и заблистал. Вася видел только его, облицованные плиткой белые громады вокруг словно растворились в воздухе. Затормозил со скрипом, взбежал на пятый этаж, нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока не послышались торопливые испуганные шаги, пока не открылась дверь, ограниченная цепочкой.

— Петя Сысоев дома?!

Кажется, его мать за дверью. Не узнал.

— Вася, это ты?! Что с тобой? Что случилось? Петенька ушел.

— Куда?!

— Они с Тамарочкой в театр пошли. Да что случилось?

— Куда?! В какой театр?!

— Он сказал, но я не запомнила. Какая-то пьеса.

— Какая?!

— Не запомнила я. Я пьесы не знаю. Не интересуюсь я. Смешно как-то называется. Про провинцию. Вот, вспомнила: «Про провинцию», так и называется. Да что случилось?!

Вася уже катился вниз. «Москвич» снова рванул на второй скорости. У газетного щита выскочил. Вот: «Ковалева из провинции», театр Ленсовета. Вася посмотрел на часы: исполнилось уже половина восьмого! Как раз начинается. Не успеть — и все-таки помчался.

Тихо перед театром, пусто: началось. Сколько же до антракта — час? больше? Невозможно!

Вася увидел табличку «Служебный вход» — и бросился в дверь, как в омут. Зачем? Как добраться до предателя — он еще не знал. За спиной крики, топот, прогремела под ногами железная лесенка — точно как в цехе, кто-то схватил за рукав: «Стойте! Сцена!» Вася вырвался и с разбегу ворвался в огромное пустое пространство: нет потолка, в глаза свет, а за светом что-то дышит, как спящее чудовище, дышит в теплой темноте. На свету ходят люди, разговаривают. Увидели Васю, обернулись, замолчали. В обычных костюмах люди, как на улице.

Наконец в сознание вошли слова «стойте, сцена», — значит, он стоит перед всеми зрителями, значит, там, в темноте, сидит предатель, высоких чувств набирается.

Сцена — храм, а храм дает убежище. Сюда не может выскочить вахтер, чтобы схватить Васю за рукав, не могли вытолкать его и актеры. Вася это не то что понимал — чувствовал. Он подошел к самому краю, за которым обрыв. Заслонился ладонью, чтобы не слепили софиты.