— Я спалил?! Как вы переворачиваете!

— Но ведь спасти не дал?

— Иван Самсонович, — сказал Ароныч, — а как было спасти? Технически?

— Огнетушителями.

— Огнетушителем горящий ацетилен не потушишь. Тем более крутится он все время.

— Предохранительный колпак навернуть.

— На струю в четырнадцать атмосфер? Руку бы отрезало, и больше ничего.

— Надо же было что-то делать! Пораженчество получается: то нельзя, другое невозможно.

— Бывает, что и невозможно. Раз уж струя вырвалась, загорелась, единственный выход — дать прогореть. И всех немедленно эвакуировать из опасной зоны.

В растерянности все замолчали. Вопрос все время стоял так: виноват — не виноват, струсил — не струсил; и мысль, что спасать было вообще невозможно, оказалась неожиданной. Не привыкли к тому, что спасать невозможно. Вот так Ароныч!

— Вы представляете, — в тишине раздался негромкий на этот раз голос Оли, и это тоже было удивительно: привыкли, что Олин голос любой шум перекрывает, — вы представляете, как бы мы друг на друга смотрели, если бы погиб кто-нибудь. Или руку бы отрезало. На одной чаше жизнь, а на другой эти обмотки электромоторные… Вы представьте.

— А Ярыгин и рисковал! — ревниво выкрикнула Люся. — Когда думали, что надо Сысоева спасать. Он и Вася.

И наконец вошел Сысоев.

Страшно было Пете. «Между молотом и наковальней», — повторял он про себя. Двое ссорятся, а при чем здесь он? Он хочет ладить со всеми. И вот наступает момент, когда со всеми поладить невозможно, когда нужно делать выбор. Вот что мучительнее всего для такой натуры: выбор!

Разве Ярыгин в силах тягаться с Мирошниковым? Куда ему! Если бы несчастный случай произошел, кого-нибудь убило — тогда бы другое дело, тогда бы Мирошников полетел, а может быть, и под суд. Но ведь ничего не случилось! Ничего не случилось, Мирошников останется. И все-таки пойти против ребят было страшнее. Почему? Он бы не мог объяснить. Побьют? Нет, не в грубой силе дело. Но страшнее.

Язык плохо слушался Петю. Но под взглядами Васи, Мишки, Игоря (Ярыгин не смотрел, отвернулся презрительно) он выдавливал из себя правду.

Ничего не случилось, никто не погиб, трудно снять Мирошникова — это не только Петя, это все понимали. Но когда Петя кончил, на Мирошникова старались не смотреть. Даже Леша-технолог. Молчали.

— Вы понимаете, в чем тут вредность, — заговорил Ярыгин, — если разобраться по-настоящему? Ну, глупость сделал, потом струсил, соврал — это бы еще пусть. А то, что он мешает делать настоящее дело, живет за счет показухи, красивыми словами спекулирует…

Мирошников сидел пунцовый. Не выдержал, выкрикнул:

— Мальчишка еще, чтобы учить!

Ярыгин ничуть не смутился, не сбился:

— Учит не тот, кто старше, а тот, кто прав. Вы вот старше, а что нам хотите оставить в наследство? Чему научить? Показухе? Такие, как вы, учат думать двумя этажами: одно дело ненастоящее, и все знают, что ненастоящее, но по особому счету оно будто бы даже важнее настоящего, потому что на нем такие, как Мирошников, получают повышения, преуспевают; а другое дело настоящее, но еще неизвестно, заметят ли настоящее дело, когда рядом такие фейерверки.

Мирошников хотел еще что-то выкрикнуть, но не решился, только пробормотал под нос:

— А кто разберется, где настоящее? Такие, как вы?

А Ярыгин продолжал, словно гвозди забивал:

— Вот чем Мирошников вреден: он развращает фиктивным делом. Колорадский жук, а не человек! Фельетоны часто: такой-то завмаг проворовался. А если собрать по судам всех воров да подсчитать, от кого больше убытков, от них или от таких вот барабанщиков, так те ворюги котятами покажутся. Рыночного спекулянта поймать легко, а спекулянт словами — защищен. До него добраться — ноги собьешь! Но с таким мириться — себя не уважать!

Ароныч слушал, грустил, вздыхал тяжело. Наконец сказал шепотом сидевшему рядом Косте Волосову:

— Как говорит, а? Ну все правильно! Ни против одного слова не возразишь. Учись, пока он с нами. Далеко пойдет.

— Так ты что ж, Ароныч, за Мирошникова? — удивился Костя.

— Против. Только я почему-то пугаюсь, когда так правильно говорят, и без запинки.

Ярыгин замолчал. И все молчали, ждали. Он снова заговорил:

— У меня скоро кандидатский стаж кончается, принимать меня должны. А у меня в кармане рекомендация Мирошникова. Не понимал я его раньше, не раскусил. А теперь я не могу с его рекомендацией. Мне от такого стыдно!

— Правильно, Ярыгин! — бодро крикнул пенсионер Иван Самсонович. — Лучше я тебе рекомендацию дам. Заходи.

— Спасибо, Самсоныч… Да, стыдно мне идти с рекомендацией Мирошникова, — повторил Егор. Снова помолчал. Умеет он выдержать паузу. — У меня вот какая мечта: я еще буду голосовать за его исключение!

Люди опытные оказались правы: поначалу Мирошникова не сняли и не исключили. Выговор, правда, дали. Но опытные люди не приняли в расчет бдительности театрального вахтера.

Понимая свою страшную вину, — пропустил во время спектакля на сцену какого-то сумасшедшего! — он сделал единственное, что мог: запомнил номер машины, на которой тот сумасшедший поспешно уехал. И доложил. Режиссер пожелал посмотреть на возмутителя спокойствия. Разыскали, привезли.

Режиссер разговаривал с Васей приветливо. Обмолвился между прочим:

— Вашего темперамента хватило бы на целую театральную студию.

А закончил шутя:

— Ну а вообще-то вас, юноша, можно по статье за хулиганство.

Вася посоображал минуту и загорелся:

— Давайте! Привлекайте!

Режиссер не хотел, режиссер отказывался, но Вася загорелся, и его было не остановить:

— Давайте! Это нам нужно! Для дела! Главное, чтобы суд!

И рассказал всю историю.

Режиссер даже совещался с юристом, своим старым другом, не может ли суд повредить Васе (проникся к нему симпатией). Юрист успокоил, посоветовал, как надо действовать, и режиссер согласился, обвинил Васю в хулиганском вторжении на сцену во время спектакля.

В зал набилось полно заводских. Вся бригада и девочки из малярки сидели, конечно, в первом ряду. Гордая Лена тут же, пока не начался суд, раздавала приглашения на комсомольскую свадьбу (комитет расщедрился ради Филипка). Люся ей завидовала.

Пришлось выйти свидетелем и Мирошникову — его вызвала защита. И сразу получилось, что он-то и есть настоящий обвиняемый. Пришел свидетелем, а ушел вроде как виновником, даже добавили к приговору частное определение в его адрес.

Вася был оправдан под дружные аплодисменты.

После этого Мирошникова, конечно, уже не могли оставлять в начальниках. Говорят, служит где-то теперь простым заместителем…

В углу небольшого предбанника стояли новенькие весы; голые пятки еще не успели протоптать на них две параллельные плешины. Да и все здесь было новое и блестящее: скамьи, никелированные крючки для одежды, пластиковый пол.

Раздевались двое: сухонький пожилой мужчина, низкорослый, загорелый, — опытный глаз сразу определил бы, что когда-то мужчина был легковесом, «мухачом», и до сих пор держит режим; и роскошного сложения парень в лучшей поре, — такие мускулы только по телевизору увидишь, когда чемпионов показывают.

— Слушай, Ионыч, если бы не шары щербатые, я у тебя бы вчера выиграл! — Парень говорил торопясь, точно боялся не успеть сказать самое главное. — Я б в угол как пулю положил, да в самую щербинку кием попал!

— «Я бы… я бы…» Плохому танцору знаешь что мешает? Проиграл, и точка.

— Нет, давай по справедливости. Положи я тот шар, я бы выиграл? Выиграл!

— Ладно, успокойся, выиграл бы. И давай на весы. Думай, как сегодня выиграть. Чтобы в другой вид не перейти. А то скажут: «Юрий Сизов? Это который чемпион бильярда?»