Метров за сто от ворот Вадима встретил Бой, добрейший пес, хотя и с явной долей овчарочьей крови. Бой не состоял официально в штатах гаража, питался подачками, впрочем, весьма обильными, и сам считал себя на службе, причем главной своей обязанностью сделал встречать сторожей и сопровождать их в обходах. В универсам он тоже охотно сопровождал.

Было еще без двадцати девять. Хотя формально смена происходила ровно в девять, считалось приличным появиться раньше: проверить имущество по описи, обойти территорию — но этим мало кто занимался, потому что общая протяженность гаражных улиц составляла никак не меньше двух километров, — и, главное, выслушать новости. Большинство сторожей вербовалось из пенсионеров, поэтому новости они сообщали весьма обстоятельно.

Все уже собрались на крыльце дома: и дядя Саша, напарник Вадима, и Петрович с Манько — предыдущая смена.

Увидев Вадима, Петрович встал — а росту в нем под сто девяносто — и пошел навстречу, еще на ходу протягивая руку. Петрович носил от солнечного удара детскую шапочку с надписью «Ну, погоди!», которая особенно нелепо выглядела над его опухшим от невоздержанности лицом. На плечи Петрович, не обольщаясь прелестями летнего утра, накинул прожженную в нескольких местах телогрейку, под которой виднелась только сиреневая майка.

— Гайда родила! — сообщил он торжественно и вместе с тем как-то растерянно. — Так что вам прибавилось всяких… — он сделал паузу, поискал слово и закончил: — забот, хлопот и кормлений.

Гайда — штатная гаражная собака, на нее и в смете предусмотрена некая сумма, и, как полагается собаке штатной, — чистокровная овчарка, довольно даже свирепая, многие ее боялись, но Вадим, когда появился в гараже полгода назад, сразу к ней подошел, и Гайда его признала. И теперь Вадим с Петровичем считались главными собаководами.

— Восемь щенков, — строго продолжал Петрович, — все живые. Без меня чтобы никому не обещать. Два для кооператива оставлено, председатель велел. А остальных я буду по тридцатке продавать, потому что чистопородные овчарки, только без родословной.

— Веселое у вас будет дежурство, — сказал Манько. — В будку стерва не пускает.

Манько и внешне полная противоположность Петровичу: маленький, аккуратный, все у него начищено, пригнано, подшито; и внутренне: невоздержанностей не допускает, от собак держится подальше.

— Куда не пускает? — не понял Вадим.

— Так она здесь родила, в нашей будке, — неохотно объяснил Петрович.

Так вот почему о родах Гайды он сообщал не только торжественно, но и растерянно!

— Вот теперь и подежурь, — зло сказал дядя Саша.

Он в любую погоду ходил в низко надвинутой кепке, а тут козырек и вовсе спустился на нос.

— Она там сидит и на всех кидается! Очень надо было ее сюда тащить!

— А ты бы попробовал ее отсюда вытащить. Как пришла, так и не уходила. Чувствовала.

— Петровича уже укусила, — хихикнул Манько.

— Вести ее не надо было, вести! — все громче доказывал дядя Саша. — Зачем спускал?

Днем Гайда всегда находилась в противоположном конце гаража, где стояла небольшая избушка, называемая «постом № 2», за которой был огорожен закут с конурой. На ночь же Гайду спускали, по идее она должна была бегать по всей территории, наводя страх на возможных злоумышленников, но на самом деле всегда крутилась вместе с Боем у ворот.

— Надо все-таки на них посмотреть, — небрежно сказал Вадим, точно и не слышал, что Гайда на всех кидается и уже укусила Петровича.

Он подошел к будке, открыл дверь.

— Не входи! — крикнул дядя Саша.

Но Вадим твердо решил войти: чтобы доказать себе, что он не боится, и — в этом, пожалуй, главное — доказать всем, что он не боится и что Гайда признает его своим главным хозяином.

Гайда сидела в противоположном от двери углу. Все расстояние — метра полтора, но все-таки расстояние! У нее под животом лежало несколько маленьких жалких существ: свалявшаяся мокрая шерстка, сросшиеся еще веки и — самое жалкое, неприятное — быстро и часто дышащие раздутые животы, словно щенки были в агонии. Другие, наоборот, лежали без признаков жизни — придавила она их нечаянно, что ли?

Гайда зарычала навстречу Вадиму, подняв губу и обнажив не только клыки, но и верхние резцы. Вадим понял, что она не шутит. Медленно, не делая резких движений, он придвинул к двери стул, сел на край. Это Гайда разрешила.

Дядя Саша, Петрович, Манько — все подошли к будке и смотрели снаружи. Смотрели с уважением, как казалось Вадиму.

Но нужно ее вывести наконец! Вадим еще не протянул руку, просто чуть отвел предплечье от туловища — Гайда метнулась стрелой, точно змея, а не собака, и щелкнула зубами около самых пальцев. Все-таки не укусила, предупредила сначала! Да, вывести ее сейчас было невозможно; и сесть в будке основательно, чтобы должным образом исполнять свои сторожевые обязанности — или, на худой конец, создавать видимость должного исполнения, — тоже было невозможно. Так что делать в будке оказалось решительно нечего. Посидев некоторое время, Вадим осторожно поднялся и вышел, но вышел с чувством одержанной моральной победы: другие и этого не могут!

— Ну, так что давайте! — бодро, хотя и несколько поспешно сказал Петрович и ушел.

— Не суйся ты к ней, целее будешь, — посоветовал Манько и тоже ушел.

Дядя Саша сидел на крыльце мрачный.

— Небось опять поддал Петрович, вот ее и притащил. А председатель кричит: «Он не пьет! Он трезвенник!» Вот и получай своего трезвенника. Мы бы такое сделали, нас бы сразу на месяц без премии, а ему все сойдет, увидишь. Бригадир! Прыщ на ровном месте.

Мимо ехали из гаража машины, но Вадим и дядя Саша обращали на них мало внимания. Свои едут, кто же еще! Лица вроде знакомые. Свои. Не свои — не ехали бы.

Но вскоре дядя Саша толкнул Вадима локтем:

— Председатель!

И точно, плотная генеральская фигура председателя свернула на дорогу, ведущую к гаражу.

Дядя Саша встал в проеме ворот, жестом приказал остановиться выезжающему «Запорожцу»:

— Пропуск предъявите.

У председателя была навязчивая идея: мол, нужно проверять пропуска у всех едущих и — что совсем уж нелепо — у всех идущих тоже. Пока нет шлагбаума, это означает, что за все дежурство нельзя даже присесть в будке: ведь из будки не остановишь, если кто проедет, не предъявляя пропуска.

Главное же — неизвестно, что делать с теми, у кого пропуска не оказывается. У всех причины: либо забыл в другом пиджаке, либо идет к приятелю в такой-то гараж. На глазах Вадима еще не было случая, чтобы кого-то не впустили или не выпустили из-за отсутствия пропуска. Так зачем стараться? Но председателю это объяснять бесполезно.

— И чего ему дома не сидится? Без него тут бы не обошлись, — бурчал под нос дядя Саша.

Вадим тоже не любил председателя. За бесконечные придирки. Но больше всего за то, что на председателя невозможно было надавить, он сам все время давил, и Вадим чувствовал себя рядом с ним точно под прессом. На глазах председателя он тоже начинал проверять пропуска и старался, чтобы председатель заметил его рвение, — стыдно, но ничего не мог с собой поделать.

Из поперечного проезда вывернулся ярко-красный «жигуль». Третья модель, четырехфарная, самая дорогая. И новехонький. За рулем женщина. Совсем молодая. Пострижена под мальчика, смотрит задорно. Вот у такой пропуск проверить приятно.

Вадим начертил в воздухе пальцем квадрат, который должен был намекать на пропуск. Юная водительница поняла. Остановилась, взяла сумочку с переднего сиденья и долго рылась. Наконец достала синюю книжечку пропуска. Тогда Вадим изобразил жестом, будто он раскрывает книгу. Раскрыла.

Вадиму было интересно, ее фотография на пропуске или нет. Когда ездят по доверенности, то пропуск выдается на юридического владельца, и нередко бородатые мужчины предъявляют пропуска с изображением хрупких женщин — жен или матерей. Но на этот раз на пропуске была фотография самой водительницы — такая же стриженая глянула, такая же курносая. Значит, полноправная хозяйка. Задерживать дальше не было никаких оснований, Вадим сделал разрешающий жест, и «жигуль» покатил вперед — сначала до проспекта, а там — там перед ним весь город, все пригороды, покатит, куда захочет. Вадим посмотрел вслед с завистью: ясно же, что не сама эта стриженая заработала, но вот раскатывает на машине, а он только пыль после нее глотает.