Джавед с отчаянием глядел на лицо друга, быстро покрывающееся смертельной синеватой бледностью, на свои руки, обагренные кровью. Он пытался закрыть рану, но алая струйка пробивалась неукротимо сквозь платок.

— Кто стрелял! — вскрикнула вбежавшая в комнату мать Ахтара. Она увидела сына и сразу все поняла.

— Ахтар! Что ты наделал!

Несчастная Фатьма бросилась к сыну, обхватила за плечи, попыталась приподнять.

— Не надо, мама. И не плачьте, никто не виноват в случившемся. Я сам выбрал свою судьбу… — его голос становился все тише. Чтобы расслышать сына, рыдающей матери пришлось наклониться совсем низко, так что ее слезы оросили лицо умирающего, а его кровь, пузырящаяся на губах, брызнула ей на щеку.

Ахтар вдруг услышал музыку, льющуюся с небес. Зазвучали колокольчики. Он напряг зрение — впереди, на пустой веранде соткался из воздуха силуэт. Кто-то приближался к нему.

— Она пришла за мной! — воскликнул Ахтар Наваз. Это были его последние слова.

Глаза умирающего уже не видели реальный мир. Перед ним возникла та, что любила его бескорыстно и безответно. «Хусна, — шептали его губы, но никто не слышал Ахтара, кроме нее, — Хусна, я рад, что теперь мы будем вместе!»

Как прекрасна она была! Женщина сияла неземной красотой, строгой, переливающейся, как свет далеких звезд.

Никто не видел — ни рыдающая мать, ни друг, склонившийся над умершим, ни несостоявшаяся жена, как бестелесный Ахтар медленно встал и подошел к Хусне, призывно тянущей к нему руки. Их души соединились.

В последний раз он посмотрел на тех, кого любил и кого оставил в этой жизни. Ахтар и Хусна улыбнулись друг другу, взялись за руки и покинули жестокий мир — впереди у них была вечность.

Во вторую неделю месяца ашарха по ясному небу поплыли легкие облака. В дыхании свежего ветра угадывалось приближение муссона. Престарелый «форд» пылил по горячей проселочной дороге.

— Скоро барсат — сезон дождей, господин! — негромко сказал водитель, оглядываясь на хозяина, хранившего молчание, и выруливая на дорогу, ведущую к острову Солсетт. Позади, в коричневом мареве, остались долины Раджастхана. По обеим сторонам дороги мелькали глинобитные крестьянские дома, покрытые тростником и рисовой соломой, утопавшие в густых и прохладных садах.

— В этом году хороший урожай манго, — вновь попытался шофер отвлечь пассажира от тяжелых раздумий, но это ему не удалось.

За окнами позванивали листья акации и ююбы. Были видны пашни. Кое-где уже сеяли архар, тим и баджу. Мелькали зеленые кустики хлопка.

— У меня прекрасная роща манго под Пуной, — наконец произнес седовласый господин, — но кому она теперь достанется?

— Вашей дочери. Кому же еще? А там — внукам…

— Да… Хотелось бы. Вашими бы устами, дорогой Салман, да мед пить. Хороший вы человек!

Водитель смущенно хмыкнул и уставился на дорогу еще пристальнее.

Запыленный «форд», шурша шинами по гравию, подкатил к подъезду светлого особняка.

— Вот мы и дома, господин!

— Спасибо! — ответил тот, и его каштановые глаза влажно блеснули.

Салман вышел из машины, открыл заднюю дверцу и помог хозяину выйти. Затем он подрулил к белому гаражу.

Двухэтажный дом с несколько смещенным от центра белым куполом являл собой шедевр архитектуры начала века. Его построил дед Ганга, вложив в него немалые средства.

Под сенью купола находилась смотровая площадка, откуда открывался живописный вид на парк с ухоженными аллеями, розарием — Гюлистаном, с подстриженными лужайками и прудом. В парке — теннисный корт, площадка для игры в крокет. Внутри дома — крытый плавательный бассейн. Широкие веранды опоясывали дом по периметру. Между колоннами, над окнами, ниспадали синусоидальные каменные ажурно-кружевные занавеси. Замысловатая система архитектурных выступов и углублений, террасы и балконы придавали зданию необычайную легкость — секрет, известный индийским зодчим, которые умеют создавать внутри дома благоговейную и спасительную прохладу, несмотря на невыносимую жару.

Красное тропическое солнце тонуло в бирюзовой толще океана, накаляя ступени Западных Гат.

Порыв ветра перелистывал бумаги на письменном столе красного дерева, когда Ганга Дели открыл дверь на террасу. Темно-красное ширвани давило ему грудь. Он опустился на стул, причудливо изогнутые ножки которого погрузились в густую зелень кашмирского ковра.

Расстегнув сюртук, Ганга обвел отсутствующим взглядом кабинет, словно не узнавая его. На противоположной стене в массивной овальной раме висел портрет его деда, который смотрел на него долгим проницательным взглядом. Это был отец его матери — бородатый сикх в чалме и с приподнятым коротким мечом-кирпаном в руке.

В висках стучало. Он уронил тяжелую седую голову на грудь и сразу же стал похож на браминского орла — красивую птицу с темно-красной спиной и белоснежными головкой и грудью. Сегодня он объехал плантации сахарного тростника, побывал на металлургическом и сахарном заводах. Его компаньон, которому он доверял, как самому себе, воспользовавшись этим, совершил безнравственный поступок с точки зрения общечеловеческой морали и этики деловых людей. Все прибыли от промышленной и сельскохозяйственной продукции он негласно и ловко, подсовывая бумаги на подпись Гангу, «перекачал» на свои счета в банках. Провал не заставил себя долго ждать: не далее как на прошлой неделе произошло обесценивание акций, заставшее Гангу врасплох. Дело дошло до суда. Адвокат Ганги, теряя самообладание и чувствуя свою косвенную вину, с трудом овладел ситуацией.

Ганга, стоя на террасе, ждал прихода адвоката.

«Неужели крах?» — пронеслось в голове могучего орла-промышленника.

— Домоклав меч занесен! — произнес он почти беззвучно.

В вечернем лиловатом океане небес плавали, словно обломки кораблекрушения, грифы… На поверхности пруда колыхались белоснежные и кроваво-красные лотосы, томительно расправляя свои влажные лепестки. С резким криком пронеслась стая попугаев.

«Дочь! Что будет с дочерью, если я решусь на это! Да… Аджит — подлец, каких мало… Но справедливость не может не восторжествовать», — вспыхнул в его сознании светлый огонек надежды, но тотчас угас.

Раздался пронзительный, пугающий крик павлина, взлетевшего на ветку мангового дерева. Ганга вздрогнул. Ссутулившись и безвольно опустив руки, он вернулся к письменному столу.

Вошел слуга и доложил о приходе адвоката.

Адвокат Чатури, приземистый и плотный человек с крупной лысеющей головой, ослабил петлю пестрого галстука и платком вытер пот со лба. Его смуглое лицо было безмятежным, но глаза беспокойно бегали.

— Я только что с заседания суда, господин Ганга, и должен вам сообщить, что дело… — он поперхнулся и отвел глаза, увидев, как его клиент и хозяин напрягся всем могучим торсом.

— Говорите прямо, без обиняков, — взяв себя в руки, сказал Ганга, — я… банкрот?

— Нет, нет! Что вы, господин! Мы подадим в суд штата. Еще не все потеряно!

— Выпейте кофе, дорогой! — тихо произнес Ганга, указав на столик с дымящимся кофейником и приборами, который вкатил слуга, бесшумно удалившись.

Они сели за низкий мраморный стол.

— У вашего компаньона, господина Аджита, есть подписанные вами документы. Они фигурировали в суде.

— И что?

— Суд нашел его действия законными.

— Как? Боже мой! — Ганга встал и прошелся по комнате. — Какое коварство! Но я сам виноват во всем, это моя наивная вера в людей и справедливость! Надеюсь, этот дом мне оставят? Это фамильный особняк, шедевр архитектуры.

— Конечно, конечно, — воспользовался отдушиной адвокат, — это ведь национальное достояние, гордость нации.