— Извините меня! — спохватившись, искренне и мягко сказал ему Берджу.

Медленно переминаясь с ноги на ногу, он вытер левой рукой пот, выступивший на лбу.

Воздух был влажным и душным. Мундир полицейского мерцал в лунном сиянии. В голове артиста стучало и гудело, ноги слабели, и ему казалось, что он вот-вот упадет.

— Выходи и предъяви! — рявкнул сержант, надвигаясь на Берджу.

— Что, господин, означают ваши слова? — спросил стража закона бедный уличный комедиант, отец семейства, в поте лица зарабатывающий свой хлеб.

Но тупая голова сержанта с мутными глазами буйвола, лежащего в теплой грязной жиже, была лишена какого-либо воображения и здравого ума, не говоря уж о сердце и душе, которые полностью утратили свое человеческое назначение в непосильной работе по обслуживанию этой глыбы, состоявшей из массы костей, мяса, сухожилий и слизи…

— Не путай меня, а предъяви пропуск! Ты тащишь тележку туда, куда входить запрещается! — проинформировал его страж закона, закосневший в частом злоупотреблении наивностью и невежеством бедных людей. Его ум работал в одном направлении: напустить страху и заставить жертву откупиться.

Берджу это понял и не стал с ним пререкаться, а только произнес:

— Сжальтесь, господин! Меня всегда преследуют неудачи! Где уж тут пропуск!

— Где пропуск? Ты неудачник?! — полицейский, слегка откинув голову назад, снова посмотрел на бедного извозчика так, будто только что увидел его. — Ты неудачник? — это слово зацепило в нем какую-то струну, некое больное место в его биографии.

— Я тоже неудачник, — вдруг признался сержант. — Меня заставили пятнадцать раз сдавать экзамены. И сдал я их только потому, что сильно надоел комиссии. Но это страшная тайна! — глухо заключил он, покачав толстым, как банан, указательным пальцем перед носом Берджу.

Фокусник оживился и заговорщицки произнес:

— Я вас не выдам! Я почему-то подумал, что вы проскочили через экзамены точно таким же образом, каким и я сейчас пытаюсь выскочить из создавшейся ситуации.

В голове полицейского, где-то на периферии мозгового полушария, с трудом зашевелилось несколько мыслей, которые сразу же погрузились в небытие, и он, побагровев, рявкнул:

— А? Что? Не смей поучать меня! Не смей поучать! — он схватился волосатой рукой за оглоблю, и тонга покатилась вперед. — Может, ты хочешь сесть в тюрьму? Так я тебе покажу! — захлебываясь прохрипел сержант, сотрясая лунное сияние ночи. — Ты знаешь, что это такое? — принялся он «наводить тень на плетень». — Это нарушение закона!..

— Не стращайте меня, господин! Прошу вас! — взмолился Берджу. — Дома меня ждут жена и маленькие дети. Если вы заберете меня в полицию…

— Ага! — утвердительно кивнул сержант, прервав Берджу.

— То я не приду ночевать домой.

— Ага!.. Не придешь.

— А если я вовремя не приду домой, то могут произойти сразу два больших несчастья.

— А? — полицейский покрутил головой.

— Главное, моя семья ляжет спать голодной, а второе — они могут пойти искать меня.

— Да неужели? — сержант выпучил круглые, как фары, глаза.

— А поскольку они будут голодные, то оба несчастья произойдут по вашей…

Но сержант не дал ему договорить, поскольку ничего не понял в его логике, а лишь почувствовал, что его пытаются учить, а этого он не позволял делать никому, за исключением своего начальника.

— Э-э! Не смей меня поучать! Я не люблю этого! — строго отчеканил он.

К счастью Берджу, они уже достигли магазина. Двое грузчиков быстро сняли с тонги мешки. Хозяин незаметно для полицейского расплатился с артистом.

— Вы нарушили закон! — снова повторил полицейский.

— Господин! Меня ждут жена и дети! Я же вам сказал.

— Я должен увидеть это своими глазами. А может, ты бродяга и вор? Пойдем к тебе!

Берджу катил пустую тонгу, а рядом с ним, переваливаясь, пыхтел страж закона.

«Все обойдется, может быть. Но вот насчет жены, я зря обманул! А вдруг он захочет ее увидеть?» — мысленно волновался Берджу, легко ступая под горку.

Тонга, подталкиваемая Берджу, стуча по камням, вкатилась во двор его дома. Навстречу выскочил радостный Бахадур и, подпрыгнув, лизнул его подбородок, но, увидев полицейского, ощетинился и громко залаял, преградив ему путь к двери.

— Не смей лаять на начальство! Не смей! — прикрикнул на него тот.

Пес облизал острые клыки, брызгая слюной.

— Ты слышишь? Тебе говорю! — покачиваясь на пороге, гудел сержант на собаку. — Он зарегистрирован? А? Или зарегистрирован улицей? — укрепившись на пороге, спросил он, держась руками за стойки дверной коробки.

— Не волнуйтесь, господин сержант, не волнуйтесь! — повторял Берджу, довольный, что вернулся домой, и уверенный, что отсюда его будет забрать нелегко.

«Денег я ему все равно не дам, даже под страхом смерти», — подумал он.

— Что? Безобразие…

— Пес дрессированный.

— Дрессированный? Что-то не видно! — усомнился сержант. — Вот если я дрессированный, так я не лаю!

— Подождите, господин, минуточку, выслушайте меня! — вежливо упрашивал его Берджу.

Пес лаял не переставая.

— Что еще?! — «господин» высокомерно, но с опаской, повернулся к псу.

— Это домашняя собака. Ее не боятся даже дети.

— Дети? А где они? — вспомнил полицейский цель своего прихода в дом бедняка.

— Вот, посмотрите! — артист показал рукой на притихших в углу Бету и Алаку, которые, как по команде, выросли перед «грозным дядей в мундире».

— Добрый вечер! — хором и звонко поприветствовали они его.

Полицейский чувствовал, что теряет последние зацепки из своего арсенала и, чтобы все-таки добыть себе на выпивку, бросил козырь, который явно напугал Берджу:

— Без матери не бывает детей!..

Бахадур вновь громко залаял.

— Не лай на начальство, я сказал, псина!

Но тот продолжал лаять, так как ему явно не нравился этот грубый и злой человек, тем более что Берджу его не останавливал. Он немного отошел в сторону, следя за малейшими движениями кривоногого, как гиббон, толстяка.

— Не обижайтесь, господин! Он ведь охраняет малышей.

— А где же мать? Ну-ка, взгляну! — сержант вошел в комнату и, подойдя к стоявшей у стены кровати, увидел, что на ней лежит женщина, укрытая стеганым одеялом. Рельефный изгиб ее тела свидетельствовал о том, что под одеялом спала женщина с очень хорошей фигурой. Он немного подобрел.

— Эй, парень! Она и вправду мать? И эти дети… ты уверен, что они принадлежат ей? Но уверен ли ты в том, что она твоя жена?

— А вы сомневаетесь, господин? — подавляя улыбку, спросил Берджу, искренне радуясь, что дети умело соорудили на постели нечто, сильно напоминающее спящую женщину.

— Конечно! Я всю жизнь сомневаюсь! И когда слышу, и когда глаза видят, я все равно сомневаюсь. Закону нужно только доказательство. А оно, парень, лежит у тебя на кровати. — Тут он вдруг спохватился: — Да! Я совсем забыл! Я покинул свой пост! Мне надо идти! А то меня могут уволить! — и бесшумно удалился.

Провожая толстяка до дверей, пес не издал ни звука.

Довольный Берджу уселся на циновку, подвернул, как йог, ноги и с улыбкой принял от ханумана чашку горячего кофе.

— Ox! — облегченно вздохнул он. — Здорово вы разыграли этого идиота! Настоящие фокусники! Хвалю! — и Берджу обвел сияющими глазами, полными любви и восхищения, обступивших его детей.

Бету и Алака торжествующе смотрели на отца. Их глазки так и светились восторгом. Они были возбуждены.

— А ты взгляни! — изрек Бету, величественным жестом руки указав на кровать. — Там и вправду женщина!..

Чашка выскользнула из рук артиста, но Божанди ловко подхватила ее и поставила на стол.

Берджу вскочил на ноги, вошел за перегородку и приблизился к кровати. На ней и вправду лежала настоящая живая женщина, накрытая его стеганым одеялом. Пораженный комедиант не верил своим глазам. На всякий случай, он протер их.

Женщина, застонав, открыла глаза, привстала и испуганно посмотрела на него.