А Нина Сергеевна каждый день, наверно, к кому-нибудь из учеников на дом ходила. Только и слышно: к нам вчера приходила, у нас была… Я тоже сижу однажды вечером — как раз ботинок себе подбивал — слышу: стучат. Открыл дверь, а это Нина Сергеевна. Отца не было — в вечернюю смену работал. Посидела она, расспросила, как с отцом живем, кто обед готовит, куда отдаем стирать белье. Думал, жалеть будет, а она ничего, только и сказала, когда уходила:

— А я, Костя, ленинградскую блокаду в войну пережила. Совсем еще девочкой была. Думали, не выживем. Но видишь — выжила. Ну, до свидания. Отцу привет передай.

О случае с Любкиной партой скоро совсем перестали вспоминать. Кто-то замазал буквы чернилами, и их почти не было видно. Я уже и сам редко вспоминал об этом. Но к Любке с тех пор стал относиться иначе. Девчонка она, если уж сказать по правде, неплохая.

Во-первых, справедливая. Кричать без толку не любит. Вообще, свойская, без всяких там штучек. И еще она красивая. Аккуратная всегда, белый кружевной воротничок, белые манжетки; косички тугие, золотистые, как проволока в катушке, блестят. У нее и лоб, и щеки, и подбородок с ямочкой — все блестит, будто она только из бани вышла.

Следить за чистотой и порядком было самое любимое ее дело. То, что в классе выдумали эту санитарную комиссию и проверку чистоты — это ее затея, я точно знаю. В комиссию выбрали Светку Соловьеву и Пашу Евдокимову. Ох, и попортила эта комиссия мне крови! Придешь утром, а Светка и Паша — тут как тут, раньше всех заявились. Важные, с красными крестами на рукавах. У Паши — специальная тетрадочка.

— Покажи, — говорят, руки… А ну-ка, что в ушах?.. Расстегни воротник…

Терпеть не мог я этих осмотров! Но с ними — со Светкой и Пашей — еще можно было ладить. Например, тише и безвредней Паши в классе у нас девочки не было. Да и Светка — не из самых занозистых. Меня, во всяком случае, понимала без лишних слов. Если уж очень начнет придираться — покажу ей кулак, она и успокаивается. А Паша и вовсе не скандалила. Скажет для порядка:

— Рубашку пора сменить… Уши вымой… — И поставит галочку в своей тетрадке.

Все бы так ничего шло, да только вдруг заболела Паша. И назначили тогда вместо нее Томку Попову.

Вот в первый же день после этого я и схлестнулся с ней. То всегда Светка подходила первая проверять чистоту, а тут Томка в самые главные начальники себя записала. Я еще и портфель не успел положить в парту, а Томка уже стоит возле меня и командует!

— Показывай руки!

— Что значит — показывай? Тоже командирша!

Но я все-таки стерпел: не стал с ней ругаться. Показал руки.

Чего она в них нашла? Руки как руки. Ну, может, не такие чистые, как у других, но ничего особенного. У меня всегда такие руки. Грязь под ногтями. Подумаешь, какой ужас! А горластая Томка расшумелась, будто я настоящий преступник. «Как тебе не стыдно с такими руками ходить! У тебя под каждым ногтем — миллион микробов!»

Но я и тут стерпел: ни слова не сказал. Но когда Томка посмотрела мою рубашку и закричала еще громче, что это безобразие — ходить с таким засаленным воротничком, что я неряха, грязнуля, то больше уж выдержать я не мог. Оттолкнул ее, обругал дурой и еще по затылку обещал стукнуть, если не замолчит. Я хотел выйти из класса в коридор, но Томка загородила мне дорогу.

— Дурой не называй! — закричала она. — Лучше посмотри на себя! Как не стыдно ходить таким грязнулей. Или, может быть, тебя за ручку отвести в баню…

Если бы Люба не подошла в ту минуту, я Томку наверняка треснул бы по башке.

— Что тут за шум? — спросила Люба.

— Да ты посмотри, какая у него рубашка! — Томка потянулась к моему воротнику, но я отбил ее руку.

— Видишь, еще и дерется! А какая под ногтями грязь! Два месяца, наверное, не стриг…

— Обожди, — перебила ее Люба и сказала мне: — Покажи, Костя, руки.

Она это сказала совсем просто, все равно как Нина Сергеевна, когда спрашивает у доски. И я послушался Любу.

Взяв мои руки, Люба осмотрела их, повернула ладонями кверху. Мне так неудобно сделалось. Еще и ребята кругом стоят. А руки у меня действительно грязные. То ли дело у Любы руки — чистые, гладкие, ноготки подстрижены. А пальцы у нее теплые и мягкие. Мне стыдно было, и отчего-то приятно. Потом Люба посмотрела мою рубашку и спокойно сказала:

— И чего ты, Тома, шум подняла? Ну, рубашка не особенно чистая. Правильно. Но не все же могут очень часто менять белье…

Я долго потом думал над ее словами. Почему она сказала о том, что не все могут часто менять белье? Неужели ей известно, что мы живем с отцом одни? Странно. Я никому никогда не рассказывал о нашей семье… Может быть, Нина Сергеевна что-нибудь говорила ей?..

Обо всем этом я узнал через два дня. А получилось это вот как.

После уроков ко мне подошла Люба и сказала:

— Займи, пожалуйста, в раздевалке мне очередь. Я на минутку в учительскую зайду.

Вообще-то, я никакой очереди не признаю — пусть девчонки да которые слабенькие стоят, но тут пришлось точно какому-нибудь маменькиному сыночку встать в очередь. Неудобно все-таки — как человека попросила.

Верно — через минуту пришла она.

— Занял? — спрашивает.

— Становись, — говорю.

— Спасибо.

Оделись мы. На ней — шубка серая, шарфик красный, шапочка вязаная — тоже красивая. Такая нарядная, даже стоять рядом неудобно. Я хотел вперед побежать, но Люба спросила меня — не знаю ли я, когда открывается центральный каток.

Так вместе и вышли из школы. Идем. Она рассказывает, как в прошлом году ей купили беговые коньки с ботинками, но они были немножко велики, а сейчас в самую пору… Я слушаю, поддакиваю, а сам все думаю, как бы от нее отделаться. Хорошо еще, что мы в раздевалке задержались и все наши ребята успели уйти.

На перекрестке Любе надо было сворачивать направо, но она почему-то замешкалась, остановилась. Потом сдунула снежинку с варежки и сказала:

— Знаешь, Костя, у меня задачник по алгебре пропал, а на завтра примеры заданы. Может, зайдем к тебе — я примеры спишу?..

Мне это сразу подозрительным показалось. Но не мог же я отказать! Пошли мы.

Люба все замечала кругом. И как снег красиво лежит на ветках. И как воробей подпрыгивает на одной лапке, потому что вторая у него замерзла или подбита. И что снежинки, которые летят сверху, будто тетрадь в косую линейку расчерчивают. И какой смешной вон тот дядька: он, наверно, целый день ходит по улицам, потому что на шапке у него уже маленький сугроб вырос.

Хоть я и смеялся вместе с Любой над дядькой с сугробом на шапке, но, по правде, больше думал о том, что в комнате у нас грязно, не прибрано. Кровать утром я не застелил, сковородку, кажется, забыл на столе… А если сказать, что отец ушел на работу и не оставил ключа?.. Нет, теперь поздно. Сразу поймет, что вру…

Наконец подошли к нашему дому. Я, когда отпирал замок, сказал Любе:

— Утром я заспался, понимаешь, убрать не успел.

Лучше бы, конечно, попросить Любу чуточку обождать около двери, а самому хотя бы немножко убрать в комнате, да только я боялся, что кто-нибудь пойдет с верхних этажей и увидит Любу. Но я все-таки напрасно не попросил ее обождать. После улицы, где было так светло, нарядно и все покрыто снегом, наша неприбранная комната прямо подвалом показалась.

Я и раздеваться не стал. Кое-как прикрыл быстренько кровать, взял со стола холодную сковородку, стакан с недопитым чаем, корку хлеба и унес на кухню. Там же и разделся. Вернулся в комнату. Люба стояла у двери, держала за спиной портфель и рассматривала картину, которую моя сестра Ирина вышила, — коричневый котенок с голубым бантом и зелеными глазами.

Вот стоит она, смотрит на картину, и я стою. «Сказать, чтобы села, что ли? — подумал я. — Или пальто, может, снимет…»

— Кто это такого симпатичного котенка вышил? — спросила Люба.

Об Ирине мне не хотелось говорить — еще начнет расспрашивать. Но не будешь же молчать, если вопрос задают. Я сказал. А Люба, как я и думал, сразу поинтересовалась: