Старпом говорит:
-- Вот ключ от каюты. С латинским шрифтом возьми.
Начальник полиции, растерянный сын отсталого народа, очень печально вздыхает. Дело пустяшное, чего уж... Неужели русские моряки хотят посадить в тюрьму бедных прачек за пару салфеток... Ведь нет? Они же не расисты? Тем более что одну наволочку полиция уже нашла и даже доставила прямо на судно. И раз уже принесли машинку, нельзя ли лучше напечатать благодарность начальнику полиции за хорошую работу?
Ему печатают благодарность за хорошую работу, и полиция с поклонами убывает, радуясь своей изворотливости.
-- Пейте мою кровь,-- напутствует вслед артельщик, угощаясь напоследок еще полстаканчиком виски. А кто его знает, рачительного доку, сколько белья он загнал в порту налево: каждый пробавляется чем может. И уносит он наволочку брезгливо, как дохлую кошку за шиворот, прямиком в мусорный контейнер. И потом долго моет руки горячей водой с мылом.
И после этого все чувствуют себя законно оправданными пред лицом полиции и закона и, следовательно, уж теперь доподлинно ни в чем не виновными.
И пока доходят до дома, все это удаляется в памяти незначительным эпизодом, превращаясь в одну из тех случающихся за рейс историй, которые приятно на берегу вспоминать за бутылкой.
9. ЛЮБОВЬ ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ
И вернулись наконец в родной порт: встречи, объятия, жен год не видели, семейные праздники, дети на год выросли...
Представьте себе первую брачную ночь после года без бабы! Коньяк, пот, сбитые простыни и полуразломанная кровать...
И вот под утро уже, светает, лежит наш давешний вахтенный в изнеможении тихий, счастливый, опустошенный, рядом с едва дышащей, блаженно полумертвой женой: лежит и смотрит отрешенно перед собой в предрассветный сумрак. И в душе его, омытой до кристалльной прозрачности любовью и пронзительной сладостной благодарностью, происходит движение - высокое и доверительное. И он тихонько зовет:
-- Маш, а Маш...
-- Что, милый...
-- Вот ты лежишь со мной, а ведь не знаешь...
-- Чего не знаю, милый?
-- Много не знаешь...- ровно и тихо говорит он, чем-то скрытно подтачиваемый, не то с виной, не то с угрозой.
-- Да все я про тебя знаю, глупый...-- Какие там грешки у матроса в рейсе. Какая жена этого не понимает. Дурачок; нашел время.
-- Да нет, Маш, я правда...
-- Ладно тебе сейчас. Иди ко мне...
Но он отодвигается слегка, выпивает рюмку, закуривает и произносит:
-- А вот что бы ты сказала, если б оказалось, что я в чем-нибудь виноват?
-- Кто ж ни в чем вовсе не виноват. Наверно, простила бы какнибудь...
Он настаивает:
-- Нет, Маш, а если что-то серьезное? Если б я, скажем, преступление совершил?
Она уже в сон обрубается, вот пытает, завел шарманку...
-- Ой, ну какой ты преступник... Давай поспим...
-- Нет, а если серьезное? Ну, скажем... человека убил.
Нет -- вы понимаете вот это движение русской, достоевской пресловутой души?
-- Да куда ж тебе,-- жалеет его,-- человека. Ты и муху-то убить не можешь...-- И похрапывает уже.
То-есть не принимают всерьез, подвергают сомнению способность его души к крупным поступкам! пусть к злодеянию, но...
-- А если? -- толкает ее, не отстает.
-- А если -- так смотря кого, есть такие, что я бы сама убила.-- И норовит заснуть.
-- Что,-- спрашивает,-- и простила бы?
Гладит она его по щеке, прижимается теплым телом: ну конечно простила бы, куда ж она денется. Все хорошо, спи, милый...
Но он ее пихает локтем для бодрствования, и говорит:
-- А ведь я, Маша, правда человека убил.
Сколько можно валять дурака, убил так убил, а теперь пора спать, через час детей поднимать в школу.
-- Не веришь мне?
-- Всему я верю, не мучь ты меня!
Она ж его любит! верит ему! ждет, детей воспитывает! не может он от нее такое в душе таить, обманывать ее!..
-- А дело так было,-- говорит он.
И рассказывает ей всю историю.
И закончив, гасит последнюю сигарету, вздыхает со скорбью и гигантским облегчением и вытягивается в постели, чтоб теперь спокойно заснуть. И отрадно ему до слез и спокойно, что и он теперь чист и честен перед ней, и она у него такая, что все поймет и простит.
А жена смотрит на него; смотрит; и говорит:
-- Вить, а Вить...
-- Что?
-- А ты бы сходил покаялся...
-- Куда еще?..
-- Ну куда... в милицию.
С него от этого предложения весь сон слетает:
-- Ты... чо?
-- Я ж вижу, ты мучишься... а так тебе легче будет...
-- Ты что,-- говорит,-- всерьез? Посадят ведь.
-- Если сам покаешься -- тебе снисхождение сделают.
-- Кто -- милиция? они сделают.
-- Обязаны. Закон такой есть -- явка с повинной.
Юридические познания жены вгоняют его в дрожь.
-- Ты что,-- говорит,-- хочешь одна с детьми остаться, что ли? Или надоел, другого завести успела? а меня, значит -- побоку и в зону, благо и повод подвернулся? Ах ты сука!
Но у нее в глазах уже засветился кроткий свет христианского всепрощения, и она его материнским голосом наставляет:
-- Ты не бойся. Я буду хранить тебе верность, посылки посылать буду, на свидания ездить. Детей выращу, воспитаю, о тебе им все рассказывать буду. А тебе за хорошую работу срок сократят. Я тебя обратно в квартиру пропишу.
-- Да ты что,-- головой мотает,-- да на фига ж тебе это надо?..
-- Нет,-- говорит,-- Витя, ты со мной по-честному -- и я с тобой по-честному. Уж надо по совести, по справедливости. А иначе я не смогу.
Он все цепляется за надежду, что она невсамделишно, не всерьез. Какое там.
-- Никуда я не пойду,-- говорит как можно спокойнее.-- Ты что?
-- Как же ты людям в глаза смотреть будешь? А я как людям в глаза смотреть буду?..
-- Плевал я на твоих людей вместе с их глазами!
-- А тогда,-- говорит печально,-- я сама на тебя заявлю, что ты виновник...
-- Посадишь?!
-- Ты не бойся. Так тебе же лучше будет. Я буду хранить тебе верность...-- и т. д. и т. п.
-- Кто ж тебе поверит?!
-- Сам говорил -- у вас вся команда в свидетелях.
Ну... Эх. Наливает она рюмки, чокается с ним, целует крепко.
-- Ты,-- благословляет,-- не бойся. Так тебе же лучше будет.-- И, подумав, светлеет -- утешает: -- А может еще, простят тебя. Ведь ты ж не хотел, правда? Это ж как несчастный случай... тем более на первый раз. Да и денег,-- добавляет,-- там почти и не было.
Утром он совершенно деморализован и разобран в щепки: сломался. Бессонные страсти, алкоголь и душевные терзания -- все нервные силы исчерпаны: он трясется и на все согласен -- да, раз лучше так -- значит, так.
Жена плачет и собирает ему в портфель белье, зубную щетку, мыло и сигареты. Он целует и гладит детей, она в дверях припадает истово к его груди, потом падает на постель, кусает подушку и все плачет.
А он, значит, топает сдаваться в милицию.
10. НЕ МЕШКАЙ У ЦЕЛИ: ИДИ КУДА ШЕЛ
В тюрьму кто же торопится. Поэтому сделал он остановку у пивного ларька, принял душевно пару кружечек, покурил, любуясь на белый свет, зеленую листву, твердь земную и женщин, по этой тверди прелести свои несущие,-- хорошо-то как, Господи!..-- и построил маршрут таким образом, чтоб пройти мимо следующего пивного ларька. А от того ларька, добавив, наметил зигзаг в сторону рюмочной. И в рюмочной той, сквозь табачный туман и сивушную радугу, и мужицкий неторопливый гомон (прощай, свобода! я любил тебя) увидел того друга-подвахтенного. Тот тоже в первое утро вылез прогуляться по улицам, душу опохмелить.
По рюмочке: -- За благополучный приход!
-- А знаешь,-- прощается,-- я ведь сдаваться иду.
-- Кому сдаваться?..
-- Ну кому... В милицию.
-- Куда?!
-- Гм. Вообще-то, наверно, в прокуратуру надо.
-- Зачем?!
-- С повинной.