— Мама! — еще громче вскричала Дели и уже решилась спрыгнуть с камня. Она хотела подбежать по воде или доплыть до того места, где только что была мать, уже опустила в воду одну ногу…

И проснулась.

Холодный пол обжег ее босую ступню. Она чуть не упала с кровати, собираясь бежать к матери в своем сне.

Ах, так это все-таки был сон. Как она задремала, даже и не заметила. Но такой странный, такой живой и реальный сон! Неужели действительно мама приходила к ней, чтобы утешить?

Дели села на постели и обхватила голову руками. «Нет, почему же тогда она выглядит тринадцатилетней девочкой, и «ей скоро можно будет забирать волосы вверх, как делают взрослые женщины»? Разве сейчас забирают волосы вверх в пучок? Такая мода была… — Мысли Дели прервались. Она никак не могла вспомнить, в какие же годы была такая мода. — Боже мой, это же было еще в прошлом веке! Ах как давно это было! Она говорила, что я буду счастлива… Ну посмотрим… Пусть это был всего лишь сон, но такой теплый, такой радостный; да, я должна быть счастлива! И я, и мои дети! Обязательно…»

Не осталось ни одного портрета, ни одной фотографии ее матери и отца, все погибло при кораблекрушении. Но так же, как сейчас, она узнала в этом видении черты матери, узнала безошибочно, словно видела мать только вчера; также она помнила и лицо отца, которое видела в видении или опять во сне, как сейчас? Это было в пятнадцать, в шестнадцать лет? Тогда была тоже река, но, кажется, Муррей. И по реке плыла баржа. Она подошла к барже и перебралась по узкой дощечке на палубу. Была абсолютно темная, тихая ночь. И кто-то в этой темноте шел ей навстречу. Она даже не смотрела, кто это, она сразу почувствовала, что это отец. Она прижалась к нему и бормотала:

«Я знала. Я знала, что ты ведь не умер…»

Посмотрев на лицо отца, она запомнила его на всю жизнь. Лицо светилось изнутри каким-то слабым, тихим светом. И все…

После этого в глубине баржи возник неясный свет, который становился все ярче и ярче, пока не стал нестерпим. Там были движущиеся фигуры, в этом ослепительном, ярком свете. А рубка на барже напоминала усыпальницу в саду, и усыпальница была заполнена ангелами, излучавшими свет. Эта усыпальница казалась нереальной, но лицо отца — да-да, она его очень хорошо запомнила — такое же как в жизни, только чуть светящееся в темноте.

И сейчас она до мельчайших подробностей помнила то лицо отца из видения (или сна?), оно стояло перед ней как живое.

А после этой встречи с отцом, совсем скоро, кажется, не прошло и года, скончался Адам.

«Боже мой, неужели опять кто-то умрет? Аластер?! Нет! — Дели замотала головой и с силой сжала виски. — Только не это! Мама сказала, что я буду счастлива. Если сказала — пусть так и будет», — решила она, словно сама распоряжалась судьбами: Аластера, детей, своей судьбой.

Дели глубоко вздохнула, словно хотела набрать воздуха перед глубоким прыжком. Она поднялась с кровати и невольно обратила внимание на свои руки — немного крупные, но совсем не старческие, кожа была несколько загрубевшей и загорелой, но не казалась старой. Под ногами она почувствовала приятную прохладу пола, прошлась по вытертому ковру и надела свои старенькие туфли, затем посмотрела на маленькие круглые часы с фарфоровыми гномами, держащими молоточки. Часы остановились.

Как долго она спала, не могла определить. Дели посмотрела на речную воду за окном, прорубленным для Брентона вместо иллюминатора; солнечных зайчиков уже не было, по воде стелилась густая тень от «Филадельфии». Значит, уже давно начался закат.

Надо выйти из каюты и более не оставаться одной: что-то уж слишком разыгралось воображение.

Дели почувствовала внезапный голод и сразу же вспомнила про нового повара Омара. Видимо, обед уже готов. Она решила подняться посмотреть, как там на кухне управляется Омар.

Гордон брел по мутной прибрежной воде, утопая по щиколотку в темном иле. За спиной у него болталась холщовая сумка, в которой лежали тетради и альбомы для зарисовок и акварелей, цветные мелки и угли для рисования.

Под ногами быстро мелькали жуки-плавунцы, где-то в кустах бузины кричала сойка, солнце нещадно припекало голову.

Гордон подошел к своему любимому месту: на берегу лежало вывороченное с корнями наводнением дерево. Он смахнул сумкой ползавших по стволу муравьев и сел, достал блокнот и уголь. Гордон стал в который уже раз зарисовывать извилистый берег реки.

Нет, он не думал стать художником. Он не знал, кем он будет. Он вообще не хотел никем становиться, несмотря на то что ему уже шел двадцать четвертый год.

Складом характера Гордон был похож на мать, хотя, как и остальные дети, он в детстве боготворил Брентона — сильного еще и веселого своего отца. Гордон был старшим из детей и самым любимым сыном Дели. Он это чувствовал, хотя Дели и старалась не уделять ему особого внимания. Душой Гордон был в мать: такая же поэтичная и тонкая натура, остро чувствующая красоту и ласку.

Подростком Гордон не бегал по лесам и не собирал насекомых и ящериц для коллекции, как Алекс. Когда была возможность, в недолгие дни стоянки «Филадельфии» он бродил по прибрежным эвкалиптовым лесам и наслаждался чистотой и прозрачностью красок светлого леса без тени, с упоением вдыхал свежий и бодрящий воздух эвкалиптовых рощ.

Гордон сам не знал, зачем он делает эти зарисовки. Просто ему хотелось запечатлеть навсегда эту извилистую полосу желтовато-зеленоватой воды, две склонившиеся над водой ивы вдалеке; он хотел попытаться передать блеск воды, чтобы в черно-белом рисунке чувствовалось, как искрится под солнцем река, и иногда ему это удавалось.

Он увлекся и не заметил, как довольно быстро стало темнеть. Гордон бросил в воду остаток уголька и перелистал страницы альбома, в котором почти не осталось чистых листов, все были в набросках. Он встал и потянулся. И тут до него дошло, что кто-то зовет его с «Филадельфии», белевшей вдалеке, судя по голосу, его звала Мэг:

— Го-ордон! Гордон, где ты?!

Он быстро побросал в сумку угольки и альбомы и, отметив для себя, как красиво ложится полоска красноватого заката на белую трубу «Филадельфии» — надо бы это нарисовать акварелью, но уже не сегодня, — побежал, разбрызгивая прибрежный ил во все стороны; видимо, его звали обедать.

Едва Дели поднялась на палубу, как почувствовала необычный, но приятный запах пищи, который разносился над рекой. Большой стол стоял на палубе под электрическим фонарем, около которого уже начинали собираться мошки и ночные бабочки. Фонарь висел на длинном шесте, прикрепленном к борту парохода.

Дели заметила, что стол был весьма красиво сервирован лучшей посудой, какая у них только была. От сервиза, которым они пользовались, уже почти ничего не осталось, многие тарелки и соусницы Дели побила за прошедшие годы. Посередине стояла большая, накрытая крышкой супница, из которой и вырывался запах мяса, приправленного чем-то пряным и острым.

— Гордо-он! — еще раз крикнула Мэг. — Мы тебя ждем!

Появился Омар, несущий на одной руке большое блюдо, закрытое металлической крышкой. В сумраке вечера его лицо казалось совершенно черным, лишь большие глаза сверкали молочной белизной да крупные зубы. Он был одет в длинную, до колен, рубаху восточного типа, а на ногах нечто похожее на белые шальвары. Он поставил блюдо на стол и слегка поклонился Дели, словно ждал приказаний.

Дели ничего не сказала, она не стала выговаривать ему за то, что не приказывала доставать лучшие тарелки и серебряные вилки. Она понимала, что Омар хотел угодить сервировкой, и не желала походить на брюзжащую старую экономку.

— Омар, такой запах, что он, наверное, чувствуется по оба берега реки. Что вы придумали такое? — спросила Дели, стараясь говорить с поваром как можно ласковее и доброжелательней.

— О, это мой секрет, — ответил Омар, обнажив белые зубы в полуулыбке.

— Секрет? Сейчас попробуем ваш секрет. Мэг, Гордон еще не вернулся?