Мэг не знала и не замечала всего этого.

Она замечала только Огдена, малейшие оттенки его настроения, и радовалась — как быстро он выздоравливает!

Она помогала ему сделать первый шаг.

Она заново учила его ходить…

День ото дня они все дальше гуляли по больничному саду: разговаривали, смеялись, садились на скамейку передохнуть и вновь шли.

Но однажды, когда Мэг встала со скамейки и протянула Огдену руку, он, взяв ее ладонь в свою, усадил ее обратно.

— Ты устал? Хочешь еще посидеть?

— Нет, не устал. Но посидеть хочу. Мне надо тебе кое-что рассказать.

Он замолчал на секунду, не выпуская ее руки, и заговорил вновь:

— Мэгги, я мало рассказывал о своей жизни, все больше слушал о твоей. У тебя все впереди, у меня многое не сложилось… Я был женат. У нас был сын. Затем я ушел на войну. Многие мужчины из нашего города ушли на войну. Я был ранен в ногу, и врачи не скрывали, что рана опасна и возможна ампутация. Я написал об этом только одному человеку — своему другу, мы росли вместе. Я знал, что он отправляется домой, и попросил ничего не говорить ни родителям, ни жене. Будто бы он писем от меня давно не получал и мы потеряли друг друга. Если останусь сильным и здоровым — приеду сам. Стану калекой — подумаю, как сообщить жене, чтобы не ждала. А он приехал и рассказал ей, что я в госпитале, что мне ампутировали ногу. И… в общем, я вернулся цел и невредим — а они уже поженились, мой сынишка зовет его папой, а меня не узнаёт… Я сначала жил у родителей, потом перебрался в заброшенный дом у шлюза, отремонтировал, стал жить там. Она пару раз прибегала ко мне, поначалу прощения просить, потом сам уж не знаю зачем. Плохо я с ней обходился — и разговаривать не хотел. А раз пришел он и говорит: она из-за тебя мучается, прости нас. Я, говорю, не Бог, чтобы прощать. А если нам в одном городе тесно, то знай, что на шлюзе дед мой жил и отец, и я отсюда никуда не уйду! Недели не прошло, как они дом продали и уехали — не знаю даже куда… — Он замолчал, взял вторую руку Мэг. — Когда я тебя на палубе увидел, сразу понял, что наконец повстречал ту, которую должен был повстречать. А тут кран этот падает… И так мне больно стало, тут… в груди; думаю, как нелепо все повторяется! Вот стал я калекой и тебя и любовь потерял, еще не найдя…

Огден замолчал, но через несколько секунд продолжил:

— И вдруг ты спускаешься, лекарство мне колешь и в больницу со мной едешь. В общем, Мэгги, хотел я сказать тебе вот что… По всем правилам надо с матерью твоей сначала поговорить. Но я от тебя сначала хочу услышать. Пойдешь за меня замуж?

Мэг всегда выдерживала его взгляд. Но сейчас не могла, зажмурилась, прижалась к нему и выдохнула: «Да!» — целуя его в губы. Или он поцеловал? — она не видела.

Где-то поблизости прогуливались больные с родственниками. Но Огден и Мэг теперь были одни, только вдвоем.

Они говорили о своей — одной на двоих — жизни, листва кустов сирени скрывала их и шумела негромко, когда налетал ветер.

Ветер летел дальше, через город к лугам, рябил там гладь реки, катившей свои воды к дальним степям и городам и еще дальше — к океану.

Дели в глубине души была даже рада, что Мэг осталась в больнице. Она приобретет практику и еще раз подумает, стоит ли ей становиться именно медсестрой. Может быть, она все-таки поймет, какая это тяжелая и не слишком благодарная работа — сестра милосердия. Видеть постоянно кровь, раны, болезни; слышать стоны и жалобы престарелых больных — навряд ли все это может понравиться молоденькой девушке. У Мэг будет еще время подумать, и вдруг она, как и Алекс, решится попробовать поступить учиться на врача.

В Уэнтворте пароход загрузился мешками с удобрениями, и Дели все боялась, каждый час поглядывая на небо, как бы не пошел дождь и все мешки с удобрениями, лежавшие штабелями на палубе, не размокли. Но, как по заказу, погода стояла прекрасная, и все пять дней, пока они плыли по направлению к Хьюму, не было ни одного дождя.

В небольшом поселке возле Хьюма Дели избавилась от этих удобрений, и, так как никакого груза не было, «Филадельфия» быстро и легко, словно прогулочный катер, помчалась к Марри-Бридж.

Бренни был страшно недоволен.

— Ма! Уверяю, никакого груза мы там не найдем, надо плыть в Маннум, по пути забрав Мэг из больницы, — ворчал он в рулевой будке, когда Дели вошла туда, чтобы его сменить. Бренни стоял как вкопанный, словно прирос к штурвалу. Казалось, ни за что в жизни он не выпустит его из рук и более не доверит Филадельфии.

— Бренни, я и сама это не хуже тебя понимаю… Ты что, не будешь спать круглые сутки, и мне, может быть, уйти?

— Ма, если понимаешь, тогда я не понимаю — зачем в Марри-Бридж?

— Я хочу сходить на… могилу Брентона, — сказала Дели и до боли закусила губу. Она солгала и не солгала одновременно. Да, конечно, нужно посмотреть на надгробную плиту, нужно попросить смотрителя кладбища, чтобы он непременно раз в неделю сметал листья с надгробия и расчищал дорожки — Дели не хотела, чтобы у Брентона было не прибрано, словно он забыт всеми и у него нет ни детей, ни родственников… Но, во-первых, она хотела, хотела и боялась одновременно, сходить на почту…

Теперь у каждого поселка, где они останавливались, или глядя на проплывающий за бортом парохода маленький городок на берегу реки Дели внутренне содрогалась, сразу же вспоминая о своем бегстве. Ей стало казаться, что и в Хьюме и в Уэнтворте ее может подстерегать Максимилиан, который легко мог узнать, где они находятся. Но, несмотря на то что она боялась, что, как только они подплывут к Марри-Бридж, она сразу же увидит на берегу Максимилиана, — она все-таки вела «Филадельфию» туда.

Почта в Марри-Бридж теперь была для нее тонкой связующей нитью между ней и родственником Максимилиана — Бертом.

Он добился своего. Берт удержал ее от необдуманного путешествия в Лондон, не более того.

Он добился своего: ну и что? Пусть у нее появилось желание писать, пусть она и делает сейчас почти каждый вечер по три-четыре акварельных наброска — что из того?

Он добился своего: да, она, кажется, влюблена в него — ну и что?

Влюблена — и что дальше?!

В ней поселилась сладкая тоска и точащее, словно червь яблоко, желание видеть его — и это невозможно! Чтобы спрятаться от этой тоски, Дели хотела как можно больше работать, круглые сутки стоять у штурвала, беспрерывно мотаясь из конца в конец по маленьким речушкам Муррейского бассейна; но желание видеть его медленно, но неотступно нарастало и нарастало. И с каждым днем так же медленно, но непреклонно росло сожаление о том, что она ночью, убежав от Максимилиана, все-таки не переступила ту черту — не бросилась в его объятия в его мастерской. А ведь ее отделял всего лишь какой-то короткий ночной звонок; всего лишь нужно было сказать в такси: «Пожалуйста, Берт Крайтон, известный скульптор, отвезите к его дому», — вот и все!

Она так и не смогла… Какими глазами она смотрела бы на Максимилиана, на детей, как бы она смогла им объяснить, что именно Берт, как это ни чудовищно и ни смешно звучит, но именно он оказался ее идеалом — он, это циничное и расчетливое чудовище — именно он ей напомнил Адама: золотые искорки глаз, густые кудри ржаных волос и жаркий пыл циничных слов, циничных, но вдохновенно-трепетных и обжигающих.

— Бренни, ну ты выпустишь когда-нибудь штурвал! — воскликнула нетерпеливо Дели, она задумалась и стояла в рубке рядом с Бренни, казалось, полчаса. Она положила свою ладонь на рулевое колесо поверх руки Бренни и подумала, что ее руки несколько крупны, может быть, ее ладони даже больше чем тонкие кисти Берта. И этого эстетствующего позера с его украшениями на пальцах, с большим бантом на шее она хотела видеть?! Непостижимо, но это так; видеть когда-нибудь, но непременно…

— Ладно, ма, у меня действительно что-то ноги затекли, постой уж, если тебе так хочется, доверяю, — снисходительно улыбнулся Бренни, отпуская рулевое колесо.