Она позвонила с вокзала, но телефонистка никак не хотела соединить ее с домом Берта, говоря, что ввели какую-то цифровую систему и нужно знать какой-то номер. Так ничего и не добившись, Дели помчалась в Национальную галерею.

Но там, в отделе искусствоведения, она застала лишь сгорбленную старушку. Дели обратилась к ней с вопросом:

— Простите, вы не подскажете, на какой улице находится дом или мастерская Берта Крайтона?

— Кажется, я ничем не могу вам помочь. Видите ли, я совсем недавно приехала из Греции, я была в Афинах, на развалинах Акрополя! О, это просто сказка, что я там увидела!

— Наверное, вы правы, но все-таки Берт Крайтон такой известный скульптор…

— Ну не известнее Поликлета! — возмутилась она. — Хотя попробую вам все же помочь. Здесь где-то должен быть буклет трехгодичной давности выставки Крайтон, и там фотография его дома с горельефами на фасаде его работы; кажется, там указана и улица. — И старушка стала рыться в шкафах, среди толстых и тоненьких книжечек и книг по искусству и искусствоведению. Затем вытащила небольшой буклет с фотографиями на желтоватой бумаге и, полистав, ткнула пальцем: — Вот эти горельефы, они мне не нравятся, совершенно не австралийская тематика, какое-то, простите, жалкое подражание Челлини с его сатирами и нимфами.

Дели увидела небольшую фотографию, где на фасаде дома плясали толстые бородатые люди с венками из трав на голове, а между ними словно плавали русалки с крыльями, их волосы развевались и окаймляли полукруглые окна мансарды этого небольшого двухэтажного особняка.

В этих окнах где-то он, в эти окна совсем скоро будет смотреть и она. Она прочла адрес этого дома внизу под фотографией: улица Моэрсена, 13.

— А вы не будете так любезны подарить мне буклет? — спросила Дели, уже готовая засунуть его в маленькую светло-коричневую сумочку крокодиловой кожи, что купила в Марри-Бридж перед отъездом.

— Ну, если вам так необходимо, то пожалуйста, здесь он не один.

И Дели, едва попрощавшись, быстро выбежала на улицу.

Поймав такси, она отправилась на указанную улицу, и, когда машина затормозила перед домом номер тринадцать, Дели долго сидела, глядя на прыгающие цифры на счетчике такси, и никак не могла решиться выйти.

— Может быть, мы не туда приехали или какие-то проблемы? — спросил шофер, покосившись на нее.

— Да, какие-то проблемы, — вздохнула Дели.

— А я могу помочь?

— Боюсь, что нет.

— Может быть, мне узнать, есть ли кто-нибудь дома? — спросил услужливый шофер.

— О нет-нет, я сама узнаю, вот сейчас счетчик досчитает до десяти, и я выйду, вы не против? — Дели улыбнулась, но почувствовала, что улыбка получилась какая-то жалкая и испуганная.

— Пусть счетчик хоть до ста считает, мне-то что, только он навряд ли сможет решить ваши проблемы, — вздохнул шофер, — у меня тоже есть любовница, жена, естественно, не знает…

— Как вы догадались? — Дели испуганно вскинула на него глаза.

— О, я столько вашего брата перевозил, что… простите, вашу сестру… Простите, но влюбленных я за версту вижу.

— Неужели у меня на лице написано? — попыталась улыбнуться Дели, но вновь почувствовала, что уголки ее губ дрожат.

— Написано не написано, не знаю, только я уж сколько раз вот так же останавливался возле этого дома. Простите, я слишком болтлив, это меня и погубит…

— Нет-нет, пожалуйста, хорошие чаевые, вот двадцать фунтов. — Дели протянула дрожащей рукой деньги. Тот нехотя взял их и бросил на сиденье.

— А что — пожалуйста. И старые были, и молоденькие, и этот господин сам часто такси заказывал, чтобы отвезти девушку. У него своей машины почему-то нет, а я как раз неподалеку отсюда квартирую. Он, пожалуй, постоянный мой клиент.

— Да, наверное, вы не лжете, но зачем вы мне все это говорите! — вскричала Дели, устремив на шофера пылающий гневом взор.

— Как — зачем? А двадцать фунтов? — Его полное лицо расплылось в улыбке, и хитрых, прищуренных глаз почти не стало видно под отекшими веками. — Я кое-что чую, тут вот тоже одна такая, немолодая, все расспрашивала, так она мне полсотни давала…

— Спасибо, вы можете ехать, — резко сказала Дели, бросив на него еще один гневный взгляд и выскочив из машины.

Такси отъехало, а она еще несколько минут стояла на булыжной мостовой напротив фасада с русалками.

Солнце садилось, и красный отблеск заката горел в стеклах домов, словно где-то внутри этого особняка происходил безумный пожар.

Дели подошла к двери, украшенной вырезанными из дерева кленовыми листьями, и нажала кнопку звонка. Некоторое время внутри была тишина, потом послышались чьи-то шаги, и с каждым приближающимся шагом сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Щелкающие звуки отпираемого дверного замка, упала металлическая цепочка — и дверь распахнулась.

На пороге стоял Максимилиан в шелковом халате. Увидев ее, он застыл. Она тоже не могла сделать ни малейшего движения, горло перехватило, а сердце словно кто-то сильно сжал в кулак.

Так они молча некоторое время смотрели друг на друга. Дели подумала: «За это время он еще больше поседел». И к своему ужасу — холодному, липкому, расползающемуся по всему телу и приводящему в оцепенение, — она увидела, что из глаз Максимилиана по щекам медленно текут слезы.

— Это я… — сказала она, горло ей сдавило, так что она вынуждена была замолчать.

— Вижу, — хрипло сказал он и, сделав шаг за порог, бросился к ней, но тут словно незримая сила толкнула его в грудь, он схватился рукой за сердце и ударился спиной и затылком о дверной косяк.

— Макс! Умоляю!.. — воскликнула она и сама бросилась к нему, обняла его, как и он, тоже положила руку на его сердце и, вымолвив: — Прости… — нежно поцеловала его в губы.

Он положил одну руку ей на спину, другую все не отрывал от сердца и не так сильно, как раньше, а как-то бережно и осторожно притянул ее к себе и стал отвечать на ее поцелуи мелкими быстрыми, короткими поцелуями.

— Я знал, я знал… — Поцелуй и снова поцелуй. — Я нисколько не сержусь, Дели, я знал! Ведь ты любишь меня. И я люблю тебя, иначе просто быть не могло…

Дели ничего не могла ответить, она сейчас чувствовала к нему ужасную жалость, смешанную с тоской и нежным сочувствием.

«Бедный Макс! Совсем седой, неужели он действительно так влюблен? А я была слепа? Бедный Макс, он похудел, ему нельзя волноваться… Зачем я приехала?!» — думала Дели.

— Ну пойдем же, пойдем, я уверен, тебе здесь понравится, здесь везде искусство, которое ты так любишь. — Макс, взяв ее за талию, провел в просторную полутемную прихожую.

— Я тебя люблю! — выпалила Дели и только потом опомнилась — что она сказала; она сразу же почувствовала жуткое сожаление от своих слов. Она солгала, чтобы утешить его, но это, видимо, была ошибка, а теперь поздно раскаиваться, сказанного не вернешь.

Он остановился и как-то странно посмотрел на нее:

— Я знаю… Я не ошибся… Я никогда не ошибаюсь.

— Макс, как твое здоровье?

— Что ты, дорогая! Мое здоровье — совсем не предмет для беспокойства, я в полном порядке! Этот Берт, он признался, что написал тебе, видимо все страшно преувеличив. Небольшой сердечный приступ, не более того, совсем маленький и нисколько не опасный. Скажи, а ты из-за его письма приехала? Ты испугалась, что я умираю?..

И опять — о ужас! — сорвалось с языка совсем не то, что хотелось бы, совсем некстати, такие ненужные слова:

— Нет, я приехала просто… из-за тебя!

Он секунду постоял, глядя ей в глаза в этой полутемной прихожей, потом быстро и резко, почти как раньше, только хватка его теперь была все-таки слабее, прижал ее к груди и жадно стал целовать в губы.

Она не сопротивлялась.

Вдруг его руки ослабли и бессильно упали, он тихонько застонал и хрипло прошептал:

— Пора… принять лекарство. Ну пойдем, дорогая.

— Максимилиан, тебе все-таки плохо? — Дели подхватила его под руку и посмотрела в его темно-серые в этой полутьме глаза. Они казались ей такими печальными, что жалость мгновенно сдавила ей грудь, и она больно чуть прикусила нижнюю губу. Но она не позволила слезам появиться на щеках, Дели глубоко вздохнула и отвернула лицо в сторону.