— К осени печеной картошечкой побалуемся, — мечтательно произнес Кирпичев и с наслаждением затянулся. Самокрутка зловеще затрещала.

В этот момент показался спешивший в столовую Мельник.

— Товарищ лейтенант, — позвал я его.

Тот круто изменил траекторию движения и бочком подошел к нам. Как всегда, китель на нем выглядел мятым, из-под сдвинутой на затылок фуражки выбивались растрепанные волосы.

— Как дела в башне? — поинтересовался я.

— Все в порядке, товарищ старший лейтенант, — отвечал Мельник. — Несем дежурство. Личный состав покормлен на постах. Теперь и я отобедать собрался. За себя оставил лейтенанта Кузнецова.

— Вводные для учения подкорректировали?

— Да, сделал.

— Ну ладно, идите, обедайте. Только воротник у кителя застегните, а то неудобно в столовой в таком виде появляться.

— Есть!

Неловко застегнув крючки, Мельник быстро козырнул и торопливо направился в столовую.

— Неорганизованный человек, — покачал головой Кирпичев. — Не подтянутый. Будто по первому году служит. Не скажешь, что училище кончал.

— Да, — согласился я с ним. — Мало в нем от строевика. А ведь, с другой стороны, в баллистике смыслит, в математике силен.

— И с людьми у него контакт, — продолжил Федор Васильевич, кидая окурок в «обрез» — врытый в землю бочонок с водой. — Чудно даже как-то: вроде бы не командирский характер, и тут же — военные качества, дай бог каждому. Диалектика! Вот Пономарев — заместитель ваш, а матросы его стесняются. Аккуратист, вид воинский, службу понимает, а простоты ему, видно, недостает. Все очень уж всерьез принимает. А матросу иногда и шутка нужна, и меткое словцо...

Я согласно кивал головой. Кирпичев понимал людей. Он, правда, внешне проигрывал в сравнении со своим предшественником — Кудзиевым, чернобровым великаном, превосходным оратором, обаятельным человеком. Но был неплохим психологом, заботливым и беспокойным человеком. И батарейцы успели полюбить нового комиссара.

Наш разговор прервал заливистый звон колокола — сигнал тревоги.

Когда я вбежал в помещение командного пункта, за пультом, на месте управляющего огнем, как и положено, сидел рослый, худощавый Пономарев и, чуть наклонившись вперед, принимал целеуказание. За столом старшина Ляшенко быстро записывал каждое его слово. Тихо, чтобы не помешать им, я притворил за собой бронированную дверь.

Узкое лицо Пономарева приняло выражение всепоглощающей сосредоточенности, светлые волосы слегка растрепались. Он ничего не видел, кроме пульта и планшета, ничего не слышал, кроме голоса командира форта в телефонной трубке, своих собственных команд и ответов из башен. «Наверное, и я так выгляжу со стороны, когда управляю огнем», — мелькнула мысль.

Наблюдая за Пономаревым, я быстро сообразил, что на этот раз нашей целью будет батарея врага, открывшая4 огонь по Ленинграду. Три целлулоидных линейки, скрестившиеся на планшете перед Пономаревым, соответствовали направлениям на вспышку, полученным с трех наблюдательных постов. В точке их пересечения и находилась неприятельская батарея. Цель для нас была не новой. Данные о ней перепроверялись всеми видами разведки: визуальной, оптической, звукометрической (была у нас и такая) и аэрофотографической (велась она централизованно, под руководством флотского командования). Все данные совпадали. Сведения о калибре орудий, наносивших удары по Ленинграду, давно уточнила наша команда осколочников. Такие команды с недавних пор были созданы при каждой батарее. Их роль в общей системе артиллерийской разведки форта была немаловажной. Сводилась она к следующему. После каждой неприятельской стрельбы в сторону пятачка (а обстрелы эти, особенно по нашим «глазам» — постам набл:юдения? проводились часто) осколочники отыскивали воронки от разрывов, собирали осколки снарядов и тщательно изучали их. Это позволяло довольно точно судить о калибре стрелявшего орудия. Бывало, попадались и неразорвавшиеся снаряды. Тут уж не приходилось гадать, что за батарея их выпустила.

Словом, цель, по которой Пономарев собирался открыть огонь, была всесторонне изученной, плановой, занесенной в таблицу. Для того чтобы дать на орудия прицел и азимут, не требовалось сложных расчетов. Через каждые два часа на батареи поступал метеобюллетень, содержавший сведения о силе и направлении ветра в верхних слоях атмосферы, которые предстояло пронизать снарядам на их пути к цели. Час назад я сам принял бюллетень и, рассчитав поправки на различные дальности и направления, внес их в специальный журнал. Алексей Осипович не забыл ввести нужные поправки в исходные данные.

«Залп!» — произнес он в микрофон. Содрогнулся бетон, гулко отозвавшись на орудийный гром. Через плечо Пономарева я глянул на секундомер, включенный им с момента получения целеуказания. Длинная тонкая стрелка, уже обежав один раз полный круг, прыгнула с цифры «3» на цифру «4». Значит, огонь был открыт за 63 секунды. Это здорово! Мы приближались к заветному рубежу — одной минуте. Достигнув его, мы могли претендовать на звание снайперской батареи.

Секундомер отщелкивал время, которое требовалось снарядам, чтобы преодолеть десятки километров, отделявшие их от цели. Вот и момент их падения. Секунда, другая — и с постов наблюдения поступают доклады об отклонении.

— Больше один, влево пять, — не мешкая вводит корректуры Пономарев. Первая и вторая башни — залп!

И, отвечая его команде, вздрагивает бетонный блок. На этот раз снаряды упали точно. Один за другим, на предельной скорострельности гремят общебатарейные залпы, пока их не обрывает короткая команда: «Дробь!», боезапас, отпущенный на стрельбу, израсходован.

Прошло немного времени, и нам сообщили: неприятельская батарея замолчала после второго залпа в сторону Ленинграда. Это, конечно, не означает, что мы ее уничтожили. Такое случается не часто. Вероятность полного уничтожения орудий слишком мала — это, скорее, случайность. И через какое-то время, после ремонта и восполнения потерь, батарея вновь оживет. Но свою задачу — сорвать или ослабить огневой налет на Ленинград — мы выполнили. И я с радостью поздравил Пономарева с успешной стрельбой.

Как всегда, после стрельбы мы провели ее разбор. Я — с комсоставом, командиры башен и других подразделений — с краснофлотцами и младшими командирами. 

Задача разборов состояла в том, чтобы определить, насколько согласованно и четко действовал весь сложнейший организм батареи, где встречались заедания или за счет чего выявлялись резервы для более быстрой и точной работы. Именно разбор помогал нащупывать наиболее слабые звенья и затем укреплять их от стрельбы к стрельбе.

На этот раз мы много говорили о связистах. Они неплохо обеспечили ведение огня. Но могли бы и лучше — ведь нынче неприятель не противодействовал, не обстреливал наши наблюдательные посты, да и дело происходило днем, в самых благоприятных условиях.

А бывало, сколько мук принимали мы из-за нарушения проводной связи от вражеского огня! Как назло, провода рвались особенно часто ночью. И тогда кто-нибудь из телефонистов — сержант Самойлов, краснофлотцы Боголюбов или Кирьянов — брал сумку с инструментом, длинный тонкий шест с рожками на конце и направлялся в лес, на поиск обрыва. В темноте маленькие рожки часто соскальзывали с провода, и тогда, проклиная все на свете, связист кружился на одном месте, стараясь вслепую отыскать тонкую нить. Ноги соскальзывали с тропки или с деревянного настила, проложенного сквозь болото, и по колено проваливались в густую холодную жижу. Валежник цеплялся за одежду, мокрые ветви больно хлестали по лицу. Дробно стучал дождь, деревья выли от ветра. Случалось, мокрый, ослабевший боец падал руками в грязь, теряя сумку. И тогда на голову Гитлера сыпались отборные матросские проклятия.

Когда разрыв бывал обнаружен, требовалось найти и второй конец провода. Находился второй — терялся первый. Чтобы избежать этого, телефонисту приходилось зажимать один конец в зубах...

При нарушении линейной связи переходили на дублирующее средство — радио. Тут-то и случались задержки. Да и радиосвязь не была столь надежной, как проводная. Словом, над совершенствованием связи нам предстояло еще поработать. Здесь крылась одна из возможностей сэкономить несколько секунд при подготовке к открытию огня, добиться более гибкого управления стрельбой.