3. Смещение бремени

Правоверный отец Кастелли, в настоящее время занимающий должность профессора математики в Пизанском университете, тот самый пост, с которого сам Галилей начал свою карьеру, был приглашен ко двору на обед. За столом присутствовала блестящая компания, включая мать герцога, вдовствующую герцогиню Кристину Лотарингскую, жену герцога, Мадлену Австрийскую, и ряд других гостей, среди которых был д-р Боскалья, профессор философии. Тон в беседе задавала мадам Кристина, которая взяла на себя роль доминирующей, словоохотливой и легкомысленной вдовушки. После обеда ей неожиданно, но срочно захотелось "узнать чего-нибудь" о пресловутых медичийских планетах. В первую очередь, ей хотелось знать их месторасположение, а во вторую – они реальны или всего лишь иллюзия. И Кастелли, и Боскалья торжественно заявили, что планеты реальны. Вскоре после того обед был завершен, и отец Кастелли отбыл.

Но я не успел далеко уйти, когда меня нагнал слуга мадам Кристины и сообщил, что хозяйка попросила меня вернуться, - так излагает в сообщении о событии сам Кастелли Галилею. – Теперь же, перед тем, как я скажу вам, что случилось далее, вам следует узнать, что когда все мы были за столом, д-р Боскалья привлек внимание мадам, и он признал все новые вещи, открытые вами на небе, но сказал при этом, что во всем этом наиболее невероятным является движение Земли; его не может быть, в частности потому, что такие взгляды явно противоречат Священному Писанию.

Когда Кастелли вернулся в салон, "мадам, после пары вопросов, касающихся меня, начала выдвинула против меня положения Писания. Вследствие этого, после того, как я сделал несколько соответственных отговорок, мне пришлось сыграть роль теолога, (…) но я, словно паладин, успешно завершил проблему". Все встали на сторону Кастелли и Галилея, "одна только мадам Кристина была против меня, но из ее поведения я сделал вывод, что все это она делает лишь для того, чтобы услышать мои ответы. Профессор Боскалья не проронил ни слова".

В последующих письмах Кастелли сообщает, что Боскалья одержал в споре поражение, и даже вспыльчивая вдова уже не нашла нужных аргументов, после чего проблема была забыта.

Это и был тот самый инцидент, который вызвал драматические последствия.

Как и в предыдущем случае, когда Лорини упомянул "Иперникуса – или как там его зовут", Галилей тут же схватился за оружие. Его контрудар против застольной болтовни никому не ведомого д-ра Боскальи (о котором после того ничего не было слышно) был чем-то вроде теологической атомной бомбы, чьи радиоактивные осадки ощущаются до сих пор. Ответ принял форму Письма к Кастелли, которое годом позже увеличилось до Письма Великой Герцогине Кристине. Письмо было предназначено для широкого хождения, что и случилось на самом деле. Цель письма заключалась в том, чтобы прекратить все теологические возражения, направленные к Копернику. Результат получился прямо противоположным: письма стали основной причиной запрета учения Коперника и падения самого Галилея.

В качестве примера полемической литературы, Письмо является шедевром. Начинается оно следующим образом (здесь я следую окончательной версии документа, то есть, Письма к Великой Герцогине – Прим. Автора):

Несколько лет назад, как прекрасно известно Ее Светлости, я открыл в небесах множество вещей, которое до нашего времени никто не видел. Новизна этих вещей, равно как и некоторые последствия, которые следовали из них, которые противоречили физическим представлениям, обычно распространенным среди академических философов, восстановило против меня немалое число профессоров – как будто бы я поместил все эти вещи на небо собственными руками, чтобы расстроить природу и перевернуть науку с ног на голову. (…)

Показывая большую любовь к своим собственным мнениям, чем к истине, они только и выискивают способы, как бы опорочить все те новые вещи, которые они озаботились осмотреть сами, или же их собственные органы чувств демонстрируют им. Для этого они сотнями выдвигают различные обвинения и публикуют многочисленные писания, наполненные пустыми аргументами, и они делают очень серьезную ошибку, пропитывая свои писания фрагментами, взятыми из тех мест в Библии, которые они так и не смогли правильно понять (…).

После этого Галилей выдвигает аргумент, который постоянно использовал и Кеплер, а именно, что некоторые заявления в Библии не следует принимать буквально, поскольку они сформулированы таким языком, чтобы "их мог понять простой, неученый и грубый народ":

Следовательно, в изложении Библии, если только лишь ограничиваться неукрашенным грамматическим значением, можно впасть в ошибку. При этом, в Библии могут появиться не только противоречия и предложения, весьма далекие от истины, но даже серьезные ереси и глупости. Впредь, было бы необходимо присвоить Богу ноги, руки и глаза, а также материальные и человеческие привязанности, такие как гнев, раскаяние, ненависть, а иногда даже забвение вещей прошлых и игнорирование грядущих (…) По этой причине может показаться, что ничто физическое, которое наши чувства и опыт ставят перед нашими глазами, или необходимые доказательства чего нам были представлены, не должно подвергаться сомнению (не говоря уже об осуждении) в отношении свидетельств библейских отрывков, которые за словами способны скрывать какой-то другой смысл.

В поддержку данного тезиса Галилео в качестве свидетельства приводит длинную цитату из святого Августина – не понимая того, что в теологическом смысле он ступает по очень тонкому льду (см. об этом далее). И после этого следует головокружительный пассаж, где можно слышать чуть ли не треск тонкого льда под ногами:

(…) Я спрашиваю, а нет ли некоторой двусмысленности в случае невозможности определить достоинства, которые дают право священному богословию на звание "королевы". Возможно, оно заслуживает это имя по причине включения в себя всего, что было узнано всеми иными науками и установления все более эффективных методов и более глубокого обучения (...) Или теологии может быть королевой, поскольку она занимается предметом, который превосходит в своем достоинстве все предметы, которые составляют все иные науки, и потому ее учения обнародуются более возвышенными способами.

То, что титул и полномочия королевы принадлежит богословию в первом смысле, я думаю, не будет утверждаться богословами, которые имеют какой-либо навык в других науках. Ни один из них, как мне кажется, не скажет, что геометрия, астрономия, музыка, медицина более превосходно содержащиеся в Библии, чем в книгах Архимеда, Птолемея, Боэция и Галена. Поэтому представляется вероятным, что царственное превосходство отдается богословию во втором смысле, а именно, по причине его предмета и чудесного общения, божественного откровения, по причине выводов, которые не могут быть получены человеком любым иным способом, и они, в основном, касаются достижения вечного блаженства.

Допустим тогда, что богословие хорошо знакомо с возвышенным божественным созерцанием, и что оно занимает королевский трон среди наук, благодаря именно этому достоинству. Но, завоевав высочайший авторитет данным путем, если оно не спускается до не столь высоких и скромных теорий подчиненных наук и не имеет никакого отношения к ним, поскольку те не связаны с проблемой блаженства, тогда ее преподаватели не должны присваивать себе полномочия по принятию решений в спорах по профессиональным вопросам, которые они и не изучали, и которыми не занимаются на практике. Ведь это было бы так же, как если бы абсолютный деспот, не будучи ни врачом, ни архитектором, но, зная, что можно свободно командовать, мог бы взять на себя обязанность прописывать лекарства и возводить здания в соответствии с собственными прихотями – что привело бы жизни его пациентов к страшной опасности и к скорому разрушению его строений (…)