Даже без ипохондрии, у Кеплера имелись определенные причины к опасениям. Его покровитель – император сидел на очень нестабильном троне; хотя, говоря по правде, Рудольф очень редко восседал на нем, предпочитая скрываться от своих одиозных современников среди механических игрушек и часов, драгоценных камней и монет, реторт и алембиков. В Моравии и Венгрии шли войны и мятежи, так что казна была пустой. В то время, как сам Рудольф прогрессировал от эксцентричности к апатии и меланхолии, его брат кусок за куском отнимал у него владения; другими словами, окончательное отречение Рудольфа было всего лишь вопросом времени. Несчастный Кеплер, у которого отобрали его средства существования в Граце, уже видел грозящее ему второе изгнание, и уже начал еще раз потягивать за все возможные шнурки, вытягивать щупальца и хвататься за соломинки. Но его родичи-лютеране в любимом Вюртембурге не желали иметь ничего общего с их enfant terrible, Максимилиан Баварский, равно как остальные князья, притворились, будто не слышат его просьб. Через год после публикации Новой Астрономии мы видим Кеплера не способным проводить какую-либо серьезную работу, "мой разум в плачевной заморозке".

И вот тут-то случилось событие, которое не только растопило разум Кеплера, но и заставило его кипеть и булькать.

4. Великая новость

В один из дней марта 1610 года, некий герр Иоганнес Маттеус Вакхер фон Вакенфелтс, личный Советник Его Императорского Величества, Рыцарь Золотой Цепи и ордена святого Петра, любитель философии и поэт, подъехал на собственной карете к дому Кеплера, и, пребывая в огромном волнении, попросил хозяина. Когда Кеплер спустился, герр Вакхер сообщил ему новость, которая только что стала известна при Дворе, что некий математик по имени Галилеус из Падуи направил голландскую подзорную трубу в небеса и через линзы увидал четыре новых планеты в дополнение к уже известным пяти.

Слушая эту любопытную историю, я пережил изумительное волнение. Я был тронут до самой глубины (…) [Вакхер] был переполнен радостью и нездоровым возбуждением; то мы оба смеялись над нашим смущением, затем он продолжал рассказ, и я внимательно слушал – и ей не было конца (…)

Вакхер фон Вакенфельс был на двадцать лет старше Кеплера и предан последнему. Кеплер посасывал замечательное винцо Советника, он же посвятил ему свой трактат о форме снежинок в качестве новогоднего подарка. Вакхерт, хотя и новообращенный католик, верил в множественность миров; соответственно, он считал, что Галилей открыл планеты иных звезд, что они находились за пределами Солнечной системы. Кеплер с этой его идеей не был согласен, но точно так же не мог признать, будто бы новые небесные тела вращаются вокруг Солнца, рассуждая, что имеется всего лишь пять совершенных многогранников, то планет может быть только шесть – как он уже к собственному удовлетворению доказал в Космической Тайне. Соответственно, он a priori сделал вывод о том, что Галилео мог видеть в небе лишь вторичные спутники, которые вращались вокруг Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна, точно так же, как Луна вращается вокруг Земли. Еще раз он угадал почти правильно, хотя и по неверной причине: Галилео и на самом деле открыл спутники, но все они были лунами Юпитера.

Несколькими днями позднее прибыли новости из первых уст, в виде краткой, но монументальной брошюры Галилея, Siderius Nuncius – Послание со звезд^[262]. Они оповещали наступление на Вселенную посредством нового оружия, оптического тарана – телескопа.

8. КЕПЛЕР И ГАЛИЛЕО

1. Отступление о мифографии

Это и в вправду было новой отправной точкой. Размах чувствительность основного органа чувств homo sapiens неожиданно начали возрастать скачками в тридцать раз, в сотню раз, в тысячу раз больше естественных способностей. Параллельные скачки и расширения границ восприятия другими органами вскоре должны были преобразовать этот вид в гигантов мощи – не увеличивая его моральные качества хотя бы на дюйм. Это была чудовищная, односторонняя мутация – как если бы кроты выросли до размеров китов, но инстинкты которых были сравнимы с кротовьими. Творцами научной революции были индивидуумы, которые в своей трансформации расы играли роль мутировавших генов. Подобные гены ipso facto (в силу самого этого факта – лат.) неуравновешенные и нестабильные. Личности таких "мутантов" уже предвещают несовместности в последующем развитии человека6 интеллектуальные гиганты, творившие научную революцию, были карликами с точки зрения морали.

Понятное дело, они были не лучше и не хуже, чем средние их современники. Они были моральными карликами в пропорции с их интеллектуальным величием. Возможно, кто-то подумает, нечестно осуждать характер человека стандартами его интеллектуальных достижений, но великие цивилизации прошлого делали именно это; расхождение моральных и интеллектуальных ценностей само по себе является характерным достижением нескольких последних столетий. Это было предсказано философией Галилео и полностью выразилось в этическом нейтралитете современного детерминизма. Снисходительность, с которой историки науки относятся к Отцам Основателям, основана как раз на той самой традиции, которую ввели в жизнь те же самые Отцы Основатели – традиции строгого разделения интеллекта и людских качеств, точно так же, как сам Галилей учил нас разделять "первичные" и "вторичные" качества объекта. Моральные оценки считаются наиболее существенными в случаях Кромвеля или Дантона, но пренебрежимыми в случаях Галилео, Декарта или Ньютона. Тем не менее, научная революция произвела на свет не только открытия, но и новое отношение к жизни, изменение философского климата. И в свете этой новой атмосферы, личные качества и верования тех, кто ее инициировал, обладают долго сохраняющимся влиянием. В этом плане, личностями, обладавшими наиболее стойким влиянием на последующие поколения, пускай и в различных сферах, были Галилео и Декарт.

Личные свойства и качества Галилея, насколько это следует из научно-популярных работ, менее связаны с историческими фактами, чем даже личность каноника Коппернигка. Правда, в данном конкретном случае, это не было вызвано благожелательным безразличием в отношении индивидуума, столь непохожего на свои достижения, но более пристрастными мотивами. В работах теологической направленности он выступает некоей весьма подозрительной личностью; в рационалистской мифографии – как Орлеанская Дева Науки; будто святой Георгий, победивший дракона инквизиции. Поразительно то, что слава этого выдающегося гения, в основном, построена на открытиях, которые он никогда не делал, на подвигах, которое он никогда не совершал. В отличие от заявлений, сделанных даже в недавних книгах по истории науки, Галилео не изобретал телескоп, точно так же, как не изобретал он микроскопа, термометра или маятниковых часов. Он не открыл закон инерции, точно так же, как не открыл параллелограмм сил или движений, равно как не открыл он и пятна на Солнце. Он не внес никакого вклада в теоретическую астрономию; он не сбрасывал грузов с пизанской наклонной башни, равно как не доказал он и истинности коперниканской системы. Его не пытала инквизиция, не томился он в ее подземельях, не говорил "eppur si muove" ("и все-таки она вертится"); не был он и мучеником науки.

А сделал он то, что изобрел и учредил современную динамику, что дало ему место среди тех, кто сформировал судьбу человечества. Именно он предоставил незаменимое дополнение к кеплеровским законам для ньютоновской вселенной: "Если я и имел возможность видеть дальше других, - сказал Ньютон, - то это потому, что я стоял на плечах гигантов". Гигантами этими были, в основном, Кеплер, Галилео и Декарт.

2. Юность Галилео