На сей раз Кеплер ответил. После извинений за задержку и заявления, что он восхищен дружбой Брюса, ученый продолжает:
Но здесь имеется кое-что, о чем я хотел бы предупредить. Не надо выстраивать обо мне слишком высокие мнения, не принуждайте иных поступать так же. (…) Вы, конечно же, понимаете, что преданные ожидания ведут к возможному презрению. Я никак не желаю ограничивать Галилея в его претензиях относительно моего и его открытий. Мои свидетели в этом: яркий свет и время.
Письмо заканчивается словами: "Мои приветы Маджини и Галилею".
Обвинения Брюса не следует принимать серьезно. На самом деле, верно совершенно обратное: неприятности с Галилеем заключались не в том, что он приписал себе открытия Кеплера – но в том, что он их игнорировал, как мы еще увидим. Но этот эпизод отбрасывает дополнительный свет на отношения между этими двумя людьми. Хотя Брюсу и не следует слишком доверять с точки зрения фактов, неприязненное отношение Галилея к Кеплеру совершенно четко прочитывается из писем Брюса. Это же согласуется с фактом, что он прервал переписку, и с последующими событиями.
Кеплер, с другой стороны, у которого имелись причины считать себя обиженным молчанием Кеплера, мог быть легко спровоцирован раздуванием скандала со стороны Брюса и начать одну из тех полнокровных ссор между учеными, которые в те времена были делом обычным. Ведь Кеплер был подозрительным и достаточно легко возбудимым, как показали нам его отношения с Тихо. Но по отношению к Галилею он всегда вел себя на удивление благородно. Это правда, что они жили в различных странах и никогда не встречались лично, но ненависть, равно как и притяжение, способна действовать и на расстоянии. Причиной терпеливости Кеплера, возможно, было то, что у него не было случая почувствовать комплекса неполноценности в отношении Галилея.
Через год после эпизода с Брюсом, в октябре 1604 года, в созвездии Змееносца появилась яркая новая звезда. Она вызвала большее возбуждение, чем даже знаменитая nova Тихо 1572 года, поскольку ее появление совпало с так называемым великим соединением Юпитера, Сатурна и Марса в "пламенном треугольнике" – гала-представление, случающееся один раз в восемьсот лет. Книга Кеплера De Stella Nova (1606 год), в первую очередь, занималась астрологическим значением этой звезды; но он показал, что nova, как и предыдущая "нова" Браге, должна располагаться в "неизменном" регионе неподвижных звезд, тем самым забивая еще один гвоздь в гроб Вселенной Аристотеля. Звезда 1604 года до сих пор называется "новой Кеплера"[266].
Галилео м сам наблюдал новую звезду, но относительно нее ничего не опубликовал. По данному вопросу он прочел три лекции, из которых сохранились лишь фрагменты: да, он тоже отвергает утверждения сторонников Аристотеля, будто то был метеор или какой-то иное подлунное явление, но дальше этого он пойти не мог, поскольку его лекции в защиту Птолемея все еще были в ходу двумя годами спустя[267].
Между 1600 и 1610 годами Кеплер опубликовал свою Оптику (1604), Новую Астрономию (1609) и ряд мелких работ. В это же самое время Галилей трудился над фундаментальными исследованиями в области свободного падения тел, движения снарядов и законами качания маятника, но не опубликовал ничего, если не считать брошюры, содержащей указания по применению так называемого военного или пропорционального циркуля. Это было изобретением, сделанным в Германии лет пятьдесят назад, и которое Галилей усовершенствовал, как он совершенствовал и другие, давно известные технические приспособления. Из этой мелкой публикации (Le Operazioni delle Compasso Geometrico e Militare, Padova. 1606) развился первый из тщетных споров, с которым Галилею пришлось мучиться всю свою жизнь.
Начался он, когда математик по имени Бальтазар Капра из Падуи напечатал, через год после Галилея, еще одну брошюру с инструкциями по пользованию пропорциональным циркулем (Usus et Fabrica Circiui Cuiusdam Proporziones, Padova, 1607). "Инструкции" Галилея были изданы по-итальянски, Капры – на латыни; обе книжки относились к одному предмету, интересующему только лишь военных инженеров и техников. Похоже на то, что Капра чего-то позаимствовал из "Инструкций" Галилея, не упоминая автора; с другой же стороны, Капра показал, что некоторые из объяснений Галилея были ошибочными с математической точки зрения, но опять же – не называя его имени. Ярость Галилея была безграничной. Он опубликовал брошюру "Против клеветнических обвинений и надувательств Бальтазара Капры, и т.д. (Венеция, 1607), в которой этот несчастный вместе со своим учителем[268] были описаны как "эти злобные враги чести и всего человечества", "плюющиеся ядом василиски", "как просветитель, который питает юный плод своей ядовитой душой вместе с вонючими испражнениями", как "прожорливого стервятника, охотящегося на нерожденных детей, чтобы разодрать их тельца на куски" и так далее. Помимо того, от венецианского Верховного Суда он добился постановления о конфискации, по причине плагиата, "Инструкций" Капры. Даже Тихо в своих стычках с Урсусом не опускались до подобного языка торговок рыбой; а ведь они соперничали по предмету авторства системы Вселенной, а не какого-то там приспособления для военных инженеров.
В последующих полемических писаниях, стиль Галилея прогрессировал от грубых ругательств до сатиры, которая иногда была дешевой, иногда – тонкой, но всегда эффективной. Дубину он сменил на рапиру и достиг редкого уровня мастерства в ней; ну а в чисто экспозиционных фрагментах его понятность и прозрачность изложения поместили его на почетное место разработчиков итальянской дидактической прозы. Но за этим полированным фасадом клубились те же страсти, которые были способны взорваться, как в деле пропорционального циркуля; тщеславие, ревность и самодовольство сплетались в дьявольскую силу, которая доводила его до грани саморазрушения. Галилей был совершенно лишен склонностей к мистике и созерцанию, благодаря чему могли бы разойтись злые страсти; он не был способен перенести себя и найти убежище, как поступал Кеплер в самые черные минуты, в космических таинствах. Он не стоял по обеим сторонам водораздела; нет – Галилей полностью и пугающе современный человек.
5. Воздействие телескопа
Именно изобретение телескопа привело Кеплера и Галилея, которые до того кружили по своим собственным орбитам, к близкой конъюнкции. Если продолжить метафору: орбита Кеплера походит параболу одной из комет, которые появляются из бесконечности и исчезают там же; орбита же Галилея представляет собой замкнутый на себя эксцентрический эллипс.
Как уже упоминалось ранее, Галилей телескопа не изобретал. В сентябре 1608 года, на ежегодной франкфуртской ярмарке предлагался на продажу телескоп, имеющий двояковогнутую и двояковыпуклую линзы, увеличивающий в семь раз. 2 октября 1608 года, изготовитель очков Иоганн Липперсгей из Мидделбурга[269] получил тридцатилетнюю лицензию от Генеральных Штатов Нидерландов на производство телескопов с одинарными и двойными линзами. Уже в следующий месяц он продал несколько штук по триста и шестьсот гульденов соответственно, но ему не было дано эксклюзивной лицензии, поскольку к этому самому времени два человека заявили подобное изобретение. Пара инструментов Липперсгея были высланы правительством Голландии в качестве подарка французскому королю; а в апреле 1609 года телескопы можно было купить в парижских лавках изготовителей очков. Летом 1609 года, Томас Хэрриот[270] в Англии осуществил телескопические наблюдения Луны, он же вычертил карты лунной поверхности. В том же самом году, несколько голландских телескопов очутились в Италии, где с них сделали копии.
Сам Галилей заявлял в Звездном Посланце, что он всего лишь читал сообщения о голландском изобретении, и это подвигло его сконструировать инструмент на том же принципе, в чем он и преуспел "посредством тщательного изучения теории преломления". Видел ли он и действительно держал в руках один из попавших в Италию голландских инструментов, данный вопрос не обладает существенной важностью; как только сам принцип действия стал известен, даже меньшие, чем у Галилея, умы могли сконструировать подобную штуковину. 8 августа 1609 года Галилей пригласил членов венецианского сената обследовать его подзорную трубу с башни святого Марка, предприятие завершилось зрелищным успехом; через три дня он устроил презентацию той же зрительной трубы в Сенате, сопровождая представление письмом, в котором он объяснял, что данный инструмент, увеличивающий в девять раз, сыграет особо важную роль во время войны. Благодаря нему, можно будет увидеть "паруса и суда, которые находятся столь далеко, что пройдет целых два часа, прежде чем их можно будет увидеть невооруженным глазом, когда те на всех парусах будут направляться в порт" (из письма к Линдуччи), и, таким образом, инструмент этот будет просто неоценимым на случай вторжения с моря. Это был не первый и не последний раз, когда чистый исследователь, несчастная дворняга, пыталась стащить кость с банкетного стола военных вождей.