Словно зачарованный, я смотрел и не мог насмотреться на фотографию, не мог выпустить ее из рук. Как бы между прочим, спросил:

— Приезжают ли они сюда?

— Ехевед давно уже не была. Бедная девочка всегда так занята, столько работает. Они очень просят, чтобы мы переехали к ним, квартира большая, хорошая.

Но как, скажите, как оторваться от этих мест?! Здесь похоронены наши деды и прадеды, здесь мы родились, здесь растили детей — вся жизнь прошла в этом местечке, душой к нему приросли. Как же можно все это оставить?

Я бы еще сидел, с удовольствием беседуя с симпатичной, милой женщиной, но пора было возвращаться в Минск. Спустившись с крылечка, я отломил зеленую веточку клена, который когда-то укрывал в своей тени нас с Ехевед, и пошел прочь.

Навстречу, опираясь на палку, приближался белый как лунь старик. С любопытством взглянув на меня, он молча прошел мимо. Очевидно, не узнал. Это был отец Ехевед.

На «эмке», которая ждала меня в конце улицы, я возвратился в Минск, в ту же ночь выехал в Ленинград.

Ленинград… Девять лет прошло с тех пор, как я покинул его, и за это время ни разу здесь не был. И все эти годы мечтал о том самом счастливом дне, когда достоин буду выступить с концертом в этом прекрасном городе, где открылся для меня чарующий мир музыки, где пережил много всего — радости, горя; в городе, где живет она, Ехевед…

Приехал я во второй половине дня и остановился в номере, который был для меня забронирован в «Астории», в самом центре города, недалеко от Невского проспекта.

В гостинице я задержался считанные минуты и сразу же ушел. До полуночи гулял один по городу. Стояла середина июня — пора белых ночей, ночей, воспетых поэтами. Бульвары, проспекты, многочисленные каналы ипричудливые мостики через них, парки, площади, памятники — все, все было залито мягким колдовским светом. Улицы, скверы были полны гуляющими, и она, Ехевед, возможно, была среди этих людей.

Конечно, и она могла в такую ночь выйти на прогулку, но попробуй угадай, где ее искать. Я побывал на Невском проспекте, прошел мимо бывшего студенческого общежития, свернул на Восемнадцатую линию; долга бродил по улице Лассаля. Дома были один красивее другого, я пытался угадать, в котором из них живет Ехевед. Из раскрытых окон порой доносились звуки музыки. Где же ее окна? А может, она уже не живет на улице, о которой девять лет назад мне сказала ее хозяйка, переехала совсем в другой район. Не мог себе простить, что не спросил у матери Ехевед, когда та рассказывала о роскошной квартире, в которой живет ее дочь, где же эта квартира.

В гостиницу я вернулся расстроенный. На следующее утро была запланирована репетиция с оркестром, вечером — первый концерт в Театре Ленсовета, затем во Дворце культуры имени Горького, в Большом зале филармонии, на Кировском заводе, в Кронштадте…

Не только теперь, но и всякий раз перед концертом я волнуюсь так, словно мне предстоит выступать впервые, и ничего не могу с собой поделать. Но, говорят, даже великий Шаляпин нервничал перед выходом на сцену, в эти минуты ему казалось, что он потерял голос.

Особенно я волновался, когда предстояло играть в новом городе, перед незнакомой аудиторией… А теперь и подавно сердце мое было не на месте — обширная программа, Большой зал филармонии и аудитория, которая слушала величайших музыкантов мира. К тому же сюда придут мои консерваторские преподаватели, может быть, и она… Вполне вероятно, что Ехевед заметила афиши, которые висят на улицах и площадях города. О встрече с ней я и не мечтал, но очень хотел бы, чтоб она присутствовала на моем концепте. Пусть придет не одна, а с ним, с мужем, пожалуйста, только бы хоть издали увидеть ее, знать, что она меня слушает. Я оставил бы для них билеты. Но как их об этом известить?!

Если бы я знал ее номер телефона, то позвонил бы и сказал всего два слова: приглашаю тебя с мужем на концерт.

На следующий день, сразу после весьма успешной репетиции с оркестром, я позвонил в справочное бюро. Мне ответили, что среди абонентов такая не числится, а фамилии ее мужа я не знал. Оставалась одна надежда — выяснить у сестры Ехевед. Номер телефона я помнил.

Трубку взял, видимо, сам хозяин и недовольным тоном спросил, кого мне нужно. Я извинился и попросил оказать любезность, сообщить номер телефона Ехевед Исааковны.

— Кто вы? — резко спросил он.

— Знакомый… давнишний, — неуверенно пробормотал я.

— Знакомый, тем более давнишний, сам должен знать, — буркнул он. Но тут же я услышал приятный женский голос. Видимо, трубку взяла сестра Ехевед. Она сказала, что Ехевед Исааковны сейчас нет в Ленинграде. Несколько дней тому назад она уехала.

Я поинтересовался, когда она вернется.

— Этого я не знаю. Всего доброго. — И в телефонной трубке раздались короткие гудки.

Настроение у меня окончательно испортилось. И надо же было так случиться, чтобы именно теперь, когда впервые за девять лет попал в Ленинград, когда буду здесь выступать, она уехала. Какое-то фатальное невезение. От моих надежд ничего не осталось. Вконец расстроенный, я долго гулял по набережной Невы.

Мои первые выступления — в помещении Театра Ленсовета и во Дворце культуры имени Горького — прошли намного успешнее, нежели я мог ожидать. И чем лучше они проходили, чем теплее меня принимала публика, тем больше я жалел, что Ехевед при этом не присутствует.

Первые выступления явились как бы прелюдией к главному — концерту в Большом зале филармонии, где должна была присутствовать музыкальная общественность Ленинграда.

Целый день моросил дождь, и это меня очень беспокоило. Климат, и без того влажный, очень влияет на голос виолончели. Этот инструмент чувствителен и к жаре, а особенно к сырости. Инструмент нужно оберегать от простуды, как маленького ребенка. Я держал виолончель завернутой в шелковое полотно и большую шерстяную шаль. И носил всегда сам. Единственная вещь, которую никогда никому не доверял.

Большой зал филармонии был переполнен задолго до концерта. Нигде ни одного свободного места. Это уже в известной мере предопределяло успех. Аншлаг придает артисту больше уверенности, поднимает настроение и вызывает прилив сил, творческой энергии. И публика воспринимает значительно лучше, когда зал полон. Получается как бы цепная реакция.

Я долго гулял перед тем, как отправиться в филармонию, стараясь обрести полное спокойствие и бодрость духа. Но когда вышел на сцену и, как в тумане, увидел море людских голов в огромном зале, смычок в руке дрогнул.

Первое отделение начал знаменитым Концертом для виолончели Дворжака. Играл по памяти и очень боялся что-то пропустить, разойтись с оркестром. На этом было сосредоточено все мое внимание. И тем не менее я всем своим существом почувствовал неодолимое желание посмотреть в зал, словно там кто-то ждал моего взгляда.

Обычно, когда актер выступает, он ориентируется на пару внимательных, увлеченных глаз в зале, следит, как они его воспринимают. Это придает ему мужества, поднимает настроение. В этом зале мне тоже нужны были такие добрые глаза. И, к своей радости, я сразу же увидел в третьем ряду сверкающие, полные восторга, удивительно знакомые глаза.

Сердце бешено заколотилось. Ехевед! Но она уехала. Ее нет в городе. И она здесь. Пришла… Моя первая, моя единственная любовь!.. И меня охватила неизведанная еще — ведь она слушала меня в первый раз — сила вдохновения. Все свои чувства, всю свою душу я вкладывал в игру. Я играл для нее. Только для нее. А она не сводила с меня счастливых глаз и улыбалась. Красивый мужчина, сидевший рядом с ней — в нем я узнал мужа Ехевед, — тоже горячо аплодировал.

Я был счастлив!

Во втором отделении все свои чувства, весь темперамент я вложил во Вторую сюиту для виолончели соло Баха, Сонату для виолончели с фортепиано Бетховена, адажио Шостаковича.

Ехевед сидела как зачарованная. Ее лицо светилось от восторга. После каждой пьесы они с мужем горячо аплодировали, и эти аплодисменты были для меня самыми дорогими, самыми желанными.