Прошло две недели. Я не раз навещал Пиню. Чувствовал он себя гораздо лучше, расспрашивал, как проходят репетиции, успеем ли мы подготовить к годовщине со дня организации ячейки концерт.

Репетировали и днем и вечером. Работы было хоть отбавляй, и все же почти каждый вечер я виделся с Ехевед. Теперь она редко ходила на гулянье с подругами, а поджидала меня на крылечке.

О наших встречах в местечке уже знали и, конечно, об этом немало судачили. Студенты при встрече со мной мрачнели. Это меня не задевало, как не трогали и любовные записки подруг Ехевед. Кажется, в стихотворении поэта Бузи Олевского есть строчка: «из тысячи мне нужна одна…» Этой одной, единственной на всем свете была Ехевед. Только она, и никто больше.

Время бежало быстро. Каникулы подходили к концу. До концерта оставалось два дня. Всего два дня! Закончив репетицию, я вышел из клуба. Было уже темно. Над крышами домов нависли тяжелые тучи. Быстрыми шагами я двинулся вниз по улице. Сильный ветер дул в спину. Небо полоснула голубая молния. За тучами раскатистым гулом прокатился гром. Стал накрапывать мелкий холодный дождь. Я был в одной рубашке и, боясь вымокнуть, бросился бежать. А ветер становился все сильнее и сильнее. Раскаты грома следовали один за другим, и небо вспарывали ослепительные зигзаги молний. Чувствовалось: вот-вот хлынет ливень.

Я подумал, что напрасно тороплюсь. В такую погоду Ехевед и порога своего дома не переступит. И все же, задыхаясь, я продолжал, бежать. Я был уже совсем близко от ее дома. И тут яркая молния зажгла полнеба, осветила крылечко, и я увидел Ехевед. Она стояла возле клена, укутавшись в клетчатую шаль. Мы вместе поднялись на крылечко. Над головами загремел гром, хлынул дождь. Ехевед обхватила меня руками за шею и прильнула своим упругим теплым телом.

— В такую погоду — и ты пришел! — шепнула она.

— В такую погоду и ты вышла ко мне, — тихо ответил я.

— Если бы ты не пришел, я бы все равно ждала. Ждала бы до самой зари, — взволнованно шептала Ехевед. — Кроме тебя, мне никто не нужен. Как бы я хотела, чтобы мы всегда были вместе! — Она порывисто обняла меня, и наши губы слились в поцелуе.

Яростно бушевал ветер, раскачивая высокие клены, шумел в ветвях, срывая с них еще зеленую листву. Дождь стучал по железной крыше крылечка, тугими струями полоскал деревянный тротуар. Грозные молнии будто вонзались в тучи, рассекая их. Над головой гремело. А нам было так хорошо в нашем уютном убежище. Очень хорошо.

После полуночи дождь перестал. Ветер стих. На небе сначала робко, потом все ярче загорались звезды. Затихли умытые дождем клены, не шевелился ни один листик.

Когда начало светать, я поднялся, собираясь уходить.

— Побудь еще немного, — попросила Ехевед, не выпуская моей руки. — Смотри, как розовеет небо, сейчас взойдет солнце…

Мне тоже не хотелось с ней расставаться. Но где-то уже бренчали телеги, которые в это воскресное утро торопились к базарной площади.

Провожая меня, Ехевед уже на ступеньках крылечка вспомнила, что сегодня должен приехать из района фотограф. Ведь он обещал, что будет в воскресенье. Ей очень хотелось со мной сфотографироваться. Лучше возле пожарной каланчи, где мы впервые встретились.

— В двенадцать часов я буду там. Приходи обязательно. Точно в двенадцать. Хорошо? — Она наклонилась ко мне, и ее глаза были в эту минуту глубокими и темными, как лесные озера.

Я отошел на несколько шагов и, обернувшись, помахал ей рукой. И тут мне показалось, что за ее спиной в окне появилось чье-то лицо. Я обернулся еще раз. Нет. Вероятно, только показалось.

До двенадцати я успел и немного поспать, и помочь моей хозяйке, и написать плакат. В условленное время я отправился к месту встречи с Ехевед. В ушах все еще стоял ее шепот: «Как бы я хотела, чтобы мы всегда были вместе…» Почему я не ответил ей тем же?! Не сказал всех слов, что сотни раз повторял, думая о ней. Сегодня… Сегодня я все-таки скажу. Только бы поскорей ее увидеть.

Вот и пожарная каланча. Я остановился, удивленный: привык, что Ехевед всегда меня ждала. Видно, почему-то сегодня задержалась. Долго ходил я по узкому деревянному тротуару, глядя по сторонам. Замечая вдали какую-нибудь девушку, торопливо шел навстречу и, убедившись, что это не Ехевед, возвращался к каланче. И ждал, ждал…

Быть может, мы не поняли друг друга? Фотограф, приезжая из района, почти все время находился возле парикмахерской. Вероятно, она ждет там. Я помчался вниз по улице. Но и возле парикмахерской Ехевед не было. Теперь я убеждал себя — мы разминулись. Пошел к почте, мимо магазина. Даже заглянул на рынок. Тут я увидел двух ее подружек и бодро прошел вдоль рядов. Люди еще не разошлись, и, как на всяком местечковом базаре, стоял шум и гам. Кукарекали петухи, крякали утки, кто-то ожесточенно торговался, кто-то расхваливал свой товар. Густо пахло спелыми яблоками, огурцами, укропом, дынями — все это продавалось с подвод, спозаранку прибывших из окрестных деревень и хуторов. На столах красовались изделия местных артелей и кустарей-одиночек: картузы с твердыми блестящими козырьками, лат и, кирзовые сапоги, ведра, глиняные горшки, хомуты, кастрюли, веники.

Я быстро обошел весь рынок, но и здесь Ехевед не было.

Вечером, сразу после генеральной репетиции, я поспешил к ней. В это время она обычно уже ждала меня на крылечке. Я представлял себе, как весело мы посмеемся, выяснив, почему произошло недоразумение и свидание не состоялось. Вероятно, она ждала в одном месте, а я в другом.

Свернув на ее улицу, я невольно приостановился. Из всех трех широко открытых окон ее дома падали на тротуар снопы яркого света. Из-за занавесок доносился веселый шум. Кто-то под аккомпанемент фортепьяно пел.

Видимо, в доме были гости. Мне хотелось хоть одним глазком взглянуть, кто там в угловой комнате играет на пианино. Быть может, она, Ехевед? Прислонился к дереву и стал ждать. Но вот смолкла музыка, а Ехевед не показывалась. Долго, долго стоял в тени старого клена. Она не вышла.

На следующий день я узнал, что Ехевед утренним поездом уехала в Ленинград.

Это известие меня ошеломило. Я не мог постичь, что же произошло. Почему так неожиданно, не сказав ни слова, не попрощавшись, она уехала. Разве не она первая прошептала: «Кроме тебя, мне никто не нужен…»? И еще: «Я хочу, чтоб мы всегда были вместе…»? И вдруг этот отъезд. Непонятный. Неожиданный…

А ведь она знала, что сегодня концерт, который я с такой любовью готовил.

Я чувствовал себя обиженным, оскорбленным. Никуда не хотелось идти, никого не хотелось видеть. Лежал на кровати, отвернувшись к стене, и все думал, думал об одном и том же… Что произошло?

Ребята пришли за мной, с воодушевлением сообщив, что в зале людей набралось столько, что яблоку негде упасть.

В клубе было празднично. Все нарядно одеты. В первых рядах я увидел подруг Ехевед. Если б и она была среди них…

Каждое выступление встречали с восторгом. Ни я, ни участники концерта не ожидали такой бурной реакции, таких аплодисментов. Да, это был настоящий праздник, и только для меня он был омрачен отсутствием той, о которой я непрестанно думал, готовясь к сегодняшнему дню.

После ее отъезда местечко для меня опустело. Те же улицы, те же дома, то же небо. И все — иное. По вечерам на гулянье собирались студенты и ее подруги, но не было прежнего веселья, потому что не было ее.

Изнывая от тоски, я места себе не находил. Узнав, что из сельскохозяйственного коллектива подвода идет в райцентр, я поехал на ней в больницу к Пине. Мне теперь необходимо было повидаться с ним, и уже от одной мысли, что я встречусь с другом, стало немного легче на душе. Но в больнице был объявлен карантин и к Пине меня не пустили.

Еще более подавленный я вернулся домой и, собравшись с духом, написал Ехевед длинное письмо. В него я вложил все, что было у меня на сердце: свою любовь и обиду, тоску и боль. Написал, что если это не секрет, то очень хотел бы знать, почему она так неожиданно уехала и как понимать то, что она даже не нашла нужным попрощаться. Просил, если она найдет время мне ответить, то пусть напишет на адрес Минского музыкального училища. В местечке, где мне суждено было с ней встретиться, я сегодня последний день. Завтра рано утром уеду.