"Мы, Мятлевы,- подумал князь,- были благородными ровно настолько, насколько это соответствовало приличиям. Лавиния, я клянусь тебе, что ты не будешь знать печалей... У Марии изможденное лицо пророчицы и синие глаза божьей матери... Варико, Варико, Петербург далеко..."
Они уже намеревались подняться из-за стола, как вдруг чье-то незнакомое лицо просунулось в дверь, пошевелило усами и позвало Гоги.
- Почему он не вошел? - спросила с недоумением Мария.- Что он хочет, Гоги?.. Ну, выйди же, узнай... Иди же...
Гоги развел руками и вышел:
- Это его приятель,- пояснила Мария,- большой кутила и очень добрый человек, совсем родной... Вы уже совсем спите... Варико!
Воротился Гоги с тревожной улыбкой на губах.
- Все хорошо,- сказал он с натужным пафосом,- можно продолжать веселье...
- Что случилось? - спросила Мария.
- Ничего, генацвале,- запетушился Киквадзе не очень уверенно,- там всякие дела...- И заторопился: - А не пора ли спать?.. Варико!
Все поднялись со своих мест. Варико поманила Мятлева и Лавинию за собою. Киквадзе торопливо шепнул Марии что-то, и она ладонь прижала к губам, словно сдерживала крик.
- Что-нибудь случилось? - спросил Мятлев.
- Ничего, ничего,- попыталась она улыбнуться,- идите к себе и ни о чем не думайте.
За спиной Мятлева Гоги Киквадзе произнес отчетливо:
- Завтра же я его найду, и ты увидишь, как я с ним разделаюсь...
Затем он заговорил по-грузински, и это звучало как трагические стихи.
Над Тифлисом висело черное небо, и крупные раскаленные звезды капали на пыльную траву.
А там, в Петербурге, напротив, стояла светлая белая ночь, но в ее тщедушной белизне словно таилось некое коварство: все это притихшее, притаившееся, белесое царство выглядело предостережением смертным, склонным к обольщениям, живущим с легкомысленной самоуверенностью в собственной непогрешимости. В такую ночь говорилось шепотом, дышалось с тревогой, думалось с оглядкой: что там? Кто? Где? Куда?.. Для чего?.. Возможно ли? Да не придумано ли все вокруг? Да вправду ли в домах - живые и видят сны? Да не лучше ли, расхохотавшись над собственной суетностью, над желанием властвовать и повелевать, самоутверждаться, царить, господствовать, править, поучать, неистовствовать, не лучше ли ахнуть, пасть на колени, прокричать свое "прости-прощай", умолкнуть и ожидать наступления утра с гордой радостью просто живого и потому великого существа, трепещущего, ищущего, прозревшего и мудрого?..
- А если ее не найдут? - шепотом спросил господин Ладимировский.- Если мне отныне суждено все время думать, как она там развлекается, любезничает с ним, обнимает его, прижимается к нему, заглядывает в глаза?
Меланхолическим движением руки она прервала его стенания. Нечто, напоминающее туман, витало в комнате, и сквозь этот туман колдунья выглядела загадочной и прекрасной.
"Какие у нее глаза! - с внезапным восторгом подумал господин Ладимировский.- Вот кто все может и все сделает... На нее нужно молиться, и она все сделает. Перечить ей нельзя, и сомневаться тоже... Она - волчица, потерявшая своего детеныша; природа наделила ее обонянием, зоркостью, инстинктом и чем-то еще таким сильным и пронзительным, чего понять невозможно..."
- Идемте,- сказала она и повела его за собой.
Они прошли замерший дом легко, сквозь стены, не встречая препятствий, не касаясь предметов, не распахивая дверей. Сад был безмолвен и светел, кусты сирени терялись в глубине, капли росы сверкали на розах. Сад переходил в парк, в тот самый парк, с которого все и началось когда-то, и стоило слегка напрячься, чтобы обнаружить где-то здесь, среди травы, конец той самой злополучной веревочки, и тогда останется только разматывать ее и разматывать, покуда все не вернется на свои места... Возможно ли?
- Возможно ли? Не знаю,- хохотнула она,- да вы идите, идите же...
Природа молчала. Они двигались все быстрее и быстрее, не касаясь ногами травы.
"Люди гибнут от праздности,- почему-то подумал господин Ладимировский, едва поспевая за колдуньей и задыхаясь.- Так им и надо..."
Внезапно парк оборвался, и они остановились.
Перед ними возвышалась груда развалин. Уже молодая сочная зелень хозяйничала здесь, и сквозь расщепленные доски и комья штукатурки, из-под разбитых кирпичей вздымались к небу ее зеленые знамена, торжествуя над гибелью и тленом.
- А может быть,- сказал он шепотом,- она была слишком одинока?
- Глупости,- едва слышно откликнулась госпожа Тучкова,- она была окружена людьми, и все были переполнены к ней участьем.
- А может быть...
- Молчите,- сказала она, прислушиваясь к чему-то.- Что это вы все время говорите и говорите?..
73
(Из Тифлиса - в Петербург)
"Любезный брат мой,
наконец-то эта нелепая история подходит к концу. Как я и предполагал, беглецы продолжали намеченный путь и благополучно достигли Тифлиса. Буквально у Владикавказа я увидел их, после того как мы расстались, и следовал за ними в полуверсте всю дорогу, а затем обогнал, покуда они отсыпались чуть ли не на каждой станции. Нет, нет, они меня ни в чем не подозревали, и нет предела их наивности и легкомыслию! А ведь я достаточно намекал князю, чтобы он мог взять в толк и поостеречься. Я сделал все как мог, чтобы не замарать себя и не нарушить долга. Должен признаться, что расставался я с ними в сильном смятенье чувств, но постепенно дорога меня все-таки охладила, и прежнее мужество вернулось ко мне. В конце концов, думал я, служение обществу не воскресная прогулка, не они первые, не они последние. В конце концов, был бы князь на моем месте, а я - на его, он, будучи человеком глубоко порядочным, честным, совестливым, не смог бы манкировать, лгать, увиливать, изворачиваться и подошел бы ко мне и объявил о высочайшей воле. Недоумевая, сожалея, печалясь, он выполнил бы возложенное на него поручение... Да и при чем тут я? У него с Петербургом какие-то свои счеты. Я же призван не карать, а доставить беглецов в Петербург, да и карать-то, видит бог, не за что. Одним словом, я, кажется, совсем успокоился и смогу все совершить лучшим образом. Главное сейчас заключается в том, чтобы не встретиться с ними как-нибудь ненароком, накоротке, так сказать, по-домашнему: опять рассентиментальничаюсь, разминдальничаюсь, расхлюпаюсь, ибо Мятлев полон обаяния, а о ней и говорить нечего.