Берг. Князь Барятинский смелый воин.
Коко. Он лучшей участи достоин... А я разве не смелый? Покорить такую гигантшу - это, я вам скажу, тоже героизм. А говорят, Мятлев, что из-за вас поручика Амилахвари поперли из гвардии...
Я. Да, из-за меня. Это мой крест. А что?
Берг. Подумать только, еще вчера мы пили с вами в Тифлисе имеретинское!
Коко. Нет, я уже не гожусь для сражений. Я способен только любить.
Берг. Вот и люби отечество.
Коко. Боюсь, что это будет односторонняя любовь... А как зовут мою даму? Адель?.. О Адель!
И в этот момент вошел человек Берга и доложил, что к нам гость. И следом вошла Адель. Она была в самом праздничном из своих одеяний. Я никогда не видел ее такой. Она была, пожалуй, даже красива. Мы встали навытяжку, как перед командующим линией. Мне показалось, что она слегка пьяна.
- Садитесь, садитесь, господа,- распорядилась она устало и села за наш стол. Коко закатил глаза.
Я посмотрел на Берга. Капитан был невозмутим. Человек поставил перед Аделью рюмку.
Коко. Завтра меня убьют. Я затылком чувствую.
Адель. Отец сказал, что ваша рота последняя. Больше никого не будет.
Берг. Значит, скоро выступать.
Я. Простите, я не представил вам...
Берг. Ах, мы успели познакомиться.
Адел ь. Господин капитан очень приглашал меня в гости.
Коко. Это я приглашал вас... Я пригласил, ибо понял, что завтра будет поздно.
Адель. И вы пригласили, но вы пригласили позже... А Тифлис большой город?
Берг. Ты понял, Коко, чья гостья несравненная Адель?
Коко. Она же знает, что меня должны убить...
Я. Тифлис большой город. Там есть оперный театр. Вы бывали в опере, Адель?
Берг. А почему это вы, Мятлев, спросили о расстоянии меж Грозной и Пятигорском?
Адель. У вас опять глупости на уме...
Я. Да нет же, ну спросил и спросил... Я уже не помню, для чего.
Адель. Мой отец спит, как дитя. И вообще все кругом уже спят. Одна я хожу...
Коко. Завтра меня убьют.
Адель. Что-то не похоже.
Я. Нашли тему, ей-богу!
Коко. Что значит "не похоже"? Я затылком чувствую: вон там у меня что-то, как комок льда...
Берг. Я бы, например, доскакал за четыре часа... Хотя не понимаю, для чего это надо.
Коко. Адель, не вздыхайте так тяжело... Не будет меня - придут другие. Вы любите новизну?
Адель. Зачем же вы корку бросили на пол? Это все равно, что в сапогах лечь на чистую простыню...
Я попрощался и направился к дверям. Адель сидела, как яблочко, которое еще предстоит делить. За моей спиной Коко сказал: "Завтра меня убьют".
"...апреля 29...
...Берг сдержал слово и настоял, чтобы меня перевели к нему в роту. Войск масса. Все толкутся в крепости. Пьют... Шумят. Лазутчики Шамиля давно, наверное, разгадали это. Секрет испарился. А наступление ожидается, но большого проку в нем не будет.
Мало мне всего, да еще обвинят в трусости: бежал перед наступлением! Придется откладывать до лучших времен. Лучшие времена - это те времена, которые могут наступить, но почему-то никогда не наступают. Третьего дня забили палками солдата. Напился пьян и ослушался. Был приказ всем присутствовать при экзекуции, но Берг отправил меня с поручени-ем в канцелярию и не настаивал на скором возвращении. Я с радостью отправился туда и был вознагражден большим письмом от Лавинии и ленивой весточкой от Амирана, который накануне собственной свадьбы. Его роман с Маргаритой протекал как в полусне, почти на пороге Петропавловки, где таинственные линии наших судеб пересекались в течение целого года... "Изгнание из гвардии совершилось вполне пристойно, без излишнего шума, скверносло-вия и своевременно. Освободившаяся вакансия возбудила множество сердец, и все обо мне тотчас забыли, даже не сочли нужным выразить благодарность за предоставление им местечка. Неблагодарные современники! Марго предлагает мне с романтичной таинственностью бежать из Петербурга, но я объяснил ей, что это привилегия Мятлева, а я повторяться не люблю..." Когда я возвращался через площадь, все уже было кончено. Какого-то очередного Фонарясия забили насмерть, избавив его от участи быть убитым горцами. Фонарясиев у нас довольно еще много, но если их уничтожать так страстно и в таком количестве с помощью вражеских пуль и отечественных палок, то в скором времени их совсем не останется... Тогда о ком заботиться и печься?
Зашел к Тетенборну. На пороге дома сидел тщедушный солдатик и пришивал пуговицу к офицерскому сюртуку. У Коко в комнате чудовищный беспорядок, и сам он взлохмачен и бледен, словно после драки. "Завершаю земные дела",сказал oн, смущенно улыбаясь. "Коко,- сказал я,- возьмите же себя в руки. Можно подумать, что вы боитесь..." - "Нет, нет,- засуетился он.- Я ничего не боюсь. Но я знаю, что меня убьют... Впрочем, и пусть, и пусть..." Это уже походило на неуместное кокетство. "Я ведь не Адель,- сказал я,- могли бы со мной без пошлостей".- "Кстати, об Адели,- оживился он,- кажется, я ее доконал. Назло Мишке. Она почти моя, но черт с нею..." Мне бросились в глаза повсюду разбросанные листки, исписанные аккуратными столбцами. "Вы пишете стихи?" - удивился я. "Ах, кто же их нынче не пишет!- засмеялся Тетенборн.- Но это между нами, Мятлев, учтите... Люби, Адель, мою свирель... Мне вдруг показалось, что она спаивает своего отца. Вы знаете, что она мне сказала, когда я начал в очередной раз хныкать о своей завтрашней гибели? Она сказала: "Ежели вас не убивать, вы слишком много глупостей успеете понаделать!" Представляете, какое чудовище? Я ей крикнул тогда: "Разве моя любовь к вам - глупость? О Адель!" Я обнимал ее, лил искренние слезы. А что мне оставалось? Она обмякла в моих руках, но думала не обо мне, я это видел..." - "Вы настоящий поэт,- сказал я ему,- подумать только, какие трагические страсти вас одолевают!" - "Да полноте, Мятлев,сказал он изменившимся голосом,- это ведь я рассказываю, чтобы поразвлечь вас. Вы знаете, я нынче подумал: а что, если мне в пылу сражения сказаться вдруг больным? Отлежусь где-нибудь под кустиком или на телеге, а когда узнаю, что пулька, уготованная мне, впилась в моего соседа, выздоровлю и вернусь со всеми в крепость живым и невредимым. И это все ведь забудется, а я выйду в отставочку и укачу в Петербург, и все... Как вы думаете? Вам было больно, когда вас проткнуло?.. Но с другой стороны, если я не погибну, что скажет Адель? - И, помолчав, добавил: - Представляю, как вы мучаетесь здесь!" Я собрался было уйти, оставить его одного наедине с его бредом, но он удержал меня: "Маленький, грустный сюрприз,- сказал растерянно,- я не должен бы этого делать, да ведь вы все равно узнаете. Вы не расстраивайтесь только. Это простое стечение обстоятельств.- И крикнул:- Сальков!" И тотчас в комнате очутился тщедушный тот солдатик. У него были белые ресницы и непроницаемое лицо. Он стоял вытянувшись, хлопая белыми ресницами. Сюртук Тетенборна с недошитой пуговицей был перекинут через руку, как полотенце у полового. Тоска распространялась от него. Не каменная неумолимость, как тогда, год назад, на Коджорской дороге, а дикая крепостная тоска. "Каково чудовище?" - спросил Коко. Я с отвращением пожал плечами. "Он вас не узнает, хотя долгими вечерами рассказывал мне с обстоятельностью доносчика о своей роли в крупной государственной акции. Гордится. По-моему, это было самое значительное событие в его жизни. Черт его знает, может, командова-вший им офицер все это так ему преподнес, черт знает... Во всяком случае, он на этом деле помешался, уж это точно... Узнаешь барина?.. Нет, он не узнает. Если узнает - пропадет таинственное очарование его вчерашней миссии... Ну, ладно, ступай". Сальков покорно удалился. "Мне его как-то навязали в денщики. Он крайне исполнителен и неприхотлив. Я уже потом узнал от него все это. И я сразу догадался, что это имело прямое к вам отношение. Я даже прибить его намеревался, да потом думаю: а за что?.. Он, конечно, ни фамилий, ни лиц не помнит, только помнит, как все перед ним никло, падало и растворялось. Счастливые были времена!.. Вы очень огорчены?" - "Нет,сказал я,- просто противно". Когда я выходил, Салькова не было. Коко проговорил, ерничая: "Нынче вечером Адель будет моею...- и вздохнул.Прощайте, Мятлев. Вы не подумайте, не примите за чистую монету мои фантазии насчет там кустиков, телег и прочего... Я, конечно, в сражении притворствовать не буду, и меня убьют".