— Доброго здравия, Ганс Карлович.

— Чего явился? — В голосе хозяина чувствовалось недовольство.

— Да вот, кое-какие вещички. — Куцый достал из баульчика терракотовую статуэтку.

Едва взглянув, Нигофф зло бросил:

— Не возьму.

Куцый вытащил древнее ожерелье из больших белых бус с синими глазками. Вперемежку с бусами были нанизаны подвески — костяные и несколько золотых. Желая произвести впечатление, он картинно перебрасывал ожерелье с руки на руку. Но эффекта не добился.

— И это не возьму, — не меняя тона, сказал Нигофф.

— Ганс Карлович!.. — взмолился Куцый.

— Не идут твои вещи, плохи, — объявил немец.

— Может, эта ваза тоже плохая? — Куцый показал на вазу с изображением поединка Геракла с Антеем, стоявшую в кабинете на видном месте. — Сами ж благодарили, пятьдесят целковых дали.

— Дал, да за подделку.

— Крест святой, сам выкопал!

— Говорят, у тебя все подделки.

— Кто говорит? — в сердцах вскричал Куцый.

— Кто понимает… Хомяк говорит.

— Спуста молву пускает… Убей его бог!.. Уж ему-то грех говорить… Вы лучше самого Хомяка распытайте, какие у него дела со стариком Радецким…

При упоминании имени Радецкого лицо негоцианта будто свело судорогой, но, моментально овладев собой, он — уже спокойно — спросил:

— С покойником-то?..

— Покойник до последнего часа работал, а уж он-то на подделках собаку съел.

— Болтай, болтай… Не буду у тебя покупать. А Хомяку верю.

В кармане у Куцего лежал редкий перстень, который он не собирался в этот раз предлагать Нигоффу, надеясь при случае запросить за него изрядную сумму. Теперь он вытащил его я, почти уверенный в успехе, спросил:

— И это не возьмете?

Нигофф демонстративно отвернулся, пошел к конторке и, перекладывая какие-то счета, сказал:

— Не куплю… А если я не буду покупать, никто у тебя покупать не станет. С голоду сдохнешь…

— Это за что такое? Все Хомяк!.. — захлебываясь от ярости, прохрипел Куцый.

— Вам вдвоем на тех могилах тесно… Ступай, — сказал Ганс Карлович и защелкал костяшками счетов…

— Значит, вы говорите, что на убийство Хомяка вас толкнул Нигофф? — спросил Троян, выслушав показания подследственного.

— Это я, гражданин начальник, потом понял. А тогда будто затмение нашло. Сам не свой был.

— Чем же Хомяк мешал Нигоффу?

— Не моего ума то дело. Но, видать, что-то промеж них случилось. Чего-то Ганс стал бояться Хомяка.

— А у вас были дела с ювелиром Радецким?

Куцый отрицательно качнул головой:

— Окромя Хомяка, старик никого близко не подпускал.

— Ну хорошо. — Троян резко поднялся и, став рядом с Анохиным, в упор посмотрел на Куцего. — А теперь перейдем к «белой бабочке»…

…Когда Куцего увели, полковник сказал:

— Как видите, товарищ майор, история с короной, а следовательно и с распиской, подходит к концу. Теперь займемся семейной хроникой золотых дел мастера Радецкого. Он умер в том же 1913 году. Будем искать его наследников.

По-прежнему красивы широкие улицы Южноморска. Едва отойдя от вокзала, с одного края прямого, как мост, проспекта можно видеть, что происходит на другом его конце, упирающемся в берег моря. По-прежнему южноморские каштаны и акации раскидывают над улицей свои широкие кроны.

И напрасно городская газета в юбилейные дни писала, будто город узнать нельзя. Даже человек, сорок лет не бывавший в Южноморске, узнал бы его, как всегда узнаешь старого друга, сколько бы лет ты ни был с ним в разлуке. Правда, друг за это время постарел, поседел. А Южноморск с годами становился все краше, все моложе.

Исчезли его жалкие окраины, и у города теперь нет двух лиц — фасада и черного хода. Окраины с асфальтированными площадями, парками, красивыми многоэтажными домами, дворцами культуры мало чем отличаются от центральных городских магистралей.

Исчезли южноморские трактиры и харчевни с их пьяным гулом. А знаменитый городской рынок по-прежнему красочен, многоголос, но залит асфальтом, цементом и взят под стеклянный купол.

Желто-зеленая прибрежная полоса, где раньше терялись одинокие виллы и дачи, стала живописным районом здравниц в этом городе заводов, фабрик и вузов.

Однако есть в Южноморске немало старых улиц, о которых с первого взгляда можно сказать, что время едва-едва коснулось их.

Такой была и тихая зеленая Корабельная.

Вровень с деревьями стоят невысокие, двухэтажные, сложенные из желтоватого песчаника дома с застекленными верандами. То тут, то там видны заборы, и от этого улица кажется еще уже.

В прошлом, когда она называлась Купеческой, рядом с газовым фонарем на доме номер десять висела небольшая медная табличка: «Дом почетного гражданина г. Южноморска В.А.Радецкого». Теперь этот двухэтажный особняк, как и многие соседние, принадлежит домоуправлению номер 2024.

Ранним июньским вечером 1955 года перед домом № 10 на Корабельной улице остановился небольшого роста, склонный к полноте человек лет шестидесяти в парусиновом костюме и соломенной шляпе. Достав платок и сняв шляпу, он вытер лысину. Затем вошел в подъезд и поднялся на второй этаж.

Человек очутился у двери большой коммунальной квартиры, на которой висело несколько почтовых ящиков. На них были налеплены вырезанные из газет названия — «Правда», «Известия», «Южноморская заря», «Литературная газета». По бокам на косяках торчали звонки разных систем, кнопки, вертушки.

Человек в соломенной шляпе нашел нужную ему фамилию на квадратном клочке картона:

Еще долго после того, как раздались четыре длинных звонка, никто не открывал. Наконец в двери показалась маленькая, аккуратная, сухонькая старушка лет семидесяти, одетая в черное платье с белым кружевным воротничком. Через пенсне на длинной золотой цепочке она внимательно посмотрела на звонившего. Видно было, что к ней не часто являются незнакомые люди и она удивлена появлению гостя.

— Пожалуйста, заходите. — И Радецкая по длинному коридору, уставленному домашней утварью, ввела гостя в небольшую комнату.

Со скромной обстановкой здесь контрастировали две вещи — часы причудливой формы и старинный граммофон с большим раструбом.

— Марья Викентьевна, не признаёте? — спросил вошедший.

Она посмотрела и развела руками:

— Извините, но…

Незнакомец улыбнулся:

— Помните, у вашего родителя подручный был — Петька Рубан. У левого окна сидел. Он сам, собственной персоной…

Старушка всплеснула руками:

— Боже мой, где ж тут, милый, узнать! Лет пятьдесят прошло.

— Ну, не пятьдесят, а добрых сорок будет

— Как же вас нынче величать-то? Петр…

— Отца Михаилом звали.

— Петр Михайлович, садитесь, прошу вас.

Они сели у стола, накрытого бархатной скатертью с изрядно вытертым ворсом.

— Где же вы теперь?

— Как с гражданской попал в Питер, так и осел. Тридцать лет гравером на Монетном дворе. А в Южноморск приехал лечиться. Дали путевку в кардиологический. Мотор на старости лет отказывает… А вы с кем тут?

— Одна-одинешенька. Все Радецкие в могиле. — Старушка помолчала. — Людмилу помните?

— Вашу меньшую?

Мария Викентьевна кивнула:

— В двадцатом от тифа умерла.

— А где Николай? Я его еще студентом помню.

Радецкая сокрушенно вздохнула:

— Как был непутевый, так и остался. В революцию удрал в Париж, все отцовское, что полегче было, с собой прихватил, и как в воду…

— Я, Марья Викентьевна, вашего отца часто вспоминаю. Если что по граверной части умею, только благодаря ему. Золотые руки были.

Рубан внимательно посмотрел на медальон, который висел у Радецкой на шее:

— Отцовской работы?

— Единственная память осталась.

— Не скажите! Мне недавно и Эрмитаже довелось побывать, в Особой кладовой. Представьте себе, узнаю серьги, которые Викентий Адамович для двора делал. Какая работа! Оторваться нельзя. Может, теперь на всю Россию нет мастера, который сумел бы такую вещь сделать.