Слово «спонгиозиый» расшифровывать не стоит: это строгий медицинский термин, а все, что стало происходить позже, никакого отношения к медицине не имело.
Профессор Мелконян потерял покой. Он стал бегать от одного профессора к другому, умоляя помочь ему. И друзья помогали: банку на время передали профессору Алексаняну… и, о чудо! он признал, что, пока банка была у него, «опять произошло в банке образование костей». Алексанян якобы определил «бактериальную флору и произвел эксперименты с жидкостью на морских свинках». Включились в работу и другие ученые мужи: заведующий лабораторией патанатомии доцент В. Т. Габриелян, заведующий лабораторией нормальной гистологии профессор А. Г. Чахмахчян, заведующий кафедрой биохимии профессор Бунатян. Кто-то из них делал гистологические анализы костей, кто-то определял бактериальную флору, кто-то проводил химические анализы. Искали
«коллагеновые волокна в поляризованном свете, — серьезно повествовал Мелконян, — и обнаружили двойное лучепреломление Николя, характерное для присутствия коллагеновых волокон. Лучи интерференции также дали положительный результат»263.
Во время всех этих «высоконаучных» занятий случился казус, о котором Мелконян также пространно писал высоким стилем. «Произошло постигшее нас несчастье», здание Анатомикума затопило, и «кафедры гистологии и патологической анатомии, находясь в Анатомикуме, очень пострадали».
Но Мелконян нашел сухой выход из воды. Он сделал доклад на III съезде хирургов Закавказья 30 сентября 1947 года, после чего отправился в Москву. Фортуна была к нему благосклонна не только на знойном юге, но и в прохладной Москве. Его с распростертыми объятиями встретил большой начальник — председатель Ученого Медицинского Совета Министерства здравоохранения СССР Л. Н. Федоров и, расчувствовавшись, выдал Мелконяну отпечатанное на фирменном бланке Министерства обращение к ленинградскому гистологу Ш. Д. Галустяну. Этот маленький шедевр бюрократического стиля стоит того, чтобы воспроизвести его целиком.
«СССР. Министерство здравоохранения. Ученый Медицинский Совет. 28/XII 1948 г. № 08/29-М
Проф. ГАЛУСТЯНУ. Ленинград. Кировский проспект 69/71. Институт экспериментальной медицины
Дорогой Шаварш Давыдович!
Обращаюсь к тебе с совершенно необычной просьбой. Твой земляк профессор МЕЛКОНЯН Гаспар Акимович наткнулся на поразительный факт остеогенеза ин витро (то есть вне организма. — В. С.). Факт настолько очевидный, что я ни секунды не сомневаюсь в том, что проверка подтвердит эту замечательную находку.
Ввиду огромного принципиального значения этого факта, прошу тебя лично и как председателя Ученого совета немедленно оказать всемерное содействие в постановке исследований, использовав для этого все возможности Института экспериментальной медицины, вплоть до микрокиносъемки.
Через Кондратьева и дирекцию обеспечь проживание проф. Мелконяна в общежитии столько времени, сколько будет нужно для завершения исследований.
С искренним приветом и уважением Л. Федоров»264
С этим направлением Мелконян поехал еще севернее — в морозный Ленинград. Там 3 января 1949 года его направили к разным светилам, которые, однако, отнеслись к пришельцу-южанину без должного энтузиазма. В частности, в справке, подписанной 8 января заведующим лабораторией цитологии ЦЭМ АМН СССР проф. В. Я. Александровым, которому Мелконян принес две банки с мутным содержимым, говорилось, что «живых костных или остеогенных клеток» в содержимом не найдено. «В жидкости находились в большом количестве бактерии и плесневые грибы и отдельные осколки кости… Проф. Мелконяну дан совет представить для обследования жидкость в тот момент, когда в ней будет происходить процесс образования костной ткани»265. Столь же несговорчивыми и черствыми оказались и еще несколько ленинградских специалистов.
Конечно, никаких новых банок с жидкостью или пузырями он никому больше не привез. Он вернулся в Ереван и продолжил борьбу за то, чтобы его статью опубликовали без всяких экспертиз и доказательств.
И, наконец, все мытарства остались позади. В контролируемом лысенкоистами журнале «биологических потех» его «труд» напечатали!
Статья Мелконяна наделала так много шума, что любой лысенкоист на его месте ходил бы гордым из-за внимания к его персоне. И не беда, что большинство серьезных биологов и медиков рассматривало его работу как безумную. Много они понимают! Зато внимание такое живое!
Не менее захватывающее дух открытие сделала доцент Ростовского университета Ф. Н. Кучерова, заведовавшая кафедрой гистологии. Она растирала — что бы вы думали? — ПЕРЛАМУТРОВЫЕ пуговицы. Порошок вводила в организм животных. И наблюдала: из порошка ВОЗНИКАЛО ЖИВОЕ ВЕЩЕСТВО.
— А что особенного? — объясняла доцент Кучерова. — Перламутр-то из раковин добывают, а раковины ведь раньше живыми были! Вот они и сохранили свойство живого.
И защитила на этом материале Кучерова кандидатскую диссертацию266. И положенный кандидатам диплом ВАК ей вручил! Еще бы, ведь заместителем председателя биологического и медицинского совета ВАК был Жуков-Вережников.
По-видимому, Кучерову считали в университете перспективным педагогом, так как, когда кафедру гистологии закрыли, ее перевели доцентом… на кафедру физики, и в 70-е годы она защитила докторскую диссертацию, причем не где-нибудь, а в самом МГУ.
А иркутский «биолог» В. Г. Шипачев, которого высоко ценили и в Москве (он состоял членом Ученого совета Министерства здравоохранения РСФСР и обладал высоким титулом Заслуженного деятеля науки) издал книгу под будоражащим ум материалистическим названием «Об исторически сложившемся эволюционном пути развития животной клетки в свете новой диалектико-материалистической клеточной теории»267. Предисловие к книге написала Лепешинская. Автор книги сообщал читателям, что если зашить животным в брюшину семена злаковых растений, а потом, спустя некоторое время, разрезать им живот и исследовать развившиеся в брюшине вокруг инородных тел воспаления (естественно, гнойные), то можно «без труда» наблюдать, как растительные клетки распадаются и образуют живое вещество Лепешинской, а затем из него формируются нормальные животные (а не растительные!) клетки. Чем не триумф учения Лепешинской!
Правда, выяснялась совсем уж дремучая безграмотность Шипачева. Он не знал элементарных понятий. К своей книге он ниспослал эпиграф, заимствованный у великого И. П. Павлова — Нобелевского лауреата: «Что ни делаю, постоянно думаю, что служу этим, сколько позволяют мои силы, прежде всего моему Отечеству». Высокие слова Павлова выглядели издевкой в данном случае.
В. Я. Александров в изящно написанном памфлете, посвященном даже больше Лепешинской, чем Шипачеву, и названном «К вопросу о превращении растительной клетки в животную и обратно»268, едко высмеял безграмотного лепешинсковеда. В ответ Шипачев завалил Александрова и редакцию «Ботанического журнала», напечатавшего рецензию, письмами с предложением провести всесоюзную дискуссию между ним и Александровым. Дескать, затеем научный спор, а там еще посмотрим, кто кого перекричит.
Очередную тайну у природы выведал Н. М. Сисакян. Он объявил в журнале «Биохимия» в 1953 году, что в ходе исследования «процесса метаморфоза тутового шелкопряда» ему удалось подсмотреть, как совершается «обмен веществ неклеточного живого вещества в процессе развития»269, демонстрируя этим свою поразительную приспособляемость к условиям внешней среды. Среда, в свою очередь, была благожелательной: в этом же 1953 году Сисакян стал членом-корреспондентом АН СССР[34].
Сама Лепешинская в это время искала пути внедрения ее идей в практическую медицину. Она уже успела заявить, что живое вещество облегчает заживление ран, ожогов и т. п.273, повторив это умозаключение и во время второго совещания по живому веществу. Она нашла настоящего врача, клюнувшего на новинку. Некто А. А. Сафонов — хирург-практик, трудившийся в одной из московских клиник, написал статью в сборник для учителей, упоминавшийся выше274, в которой пропагандировал способ лечения, заключавшийся в нанесении крови на рану (дескать, в крови высокая концентрация живого вещества). Ни о какой антисептике речь не шла, все заменялось пустословием или опасными для больных поучениями:
34
Не остановилось продвижение Норайра Мартиросовича по служебной лестнице и позже. В 1959 году его сделали исполняющим обязанности академика-секретаря Отделения биологических наук АН СССР (в этот момент Лысенко добился снятия с этого поста известного биохимика В. А. Энгельгардта), и через год Сисакян стал академиком АН (не может же руководить Отделением Академии какой-то член-корреспондент). В 1963 году инициативный Сисакян становится Главным ученым секретарем Президиума АН СССР, определяя теперь научную политику в масштабах всей Академии. В этом качестве он получает возможность расширить сферы своего влияния и вносит свой «вклад» в развитие еще одной модной науки — космической биологии. Благодушно настроенные западные коллеги избирают в 1965 году «выдающегося организатора» советской науки вице-президентом Международной астронавтической академии. Дело доходит до того, что его именем называют кратер на Луне! Как тут не вспомнить сатирическую поэму профессора И. И. Пузанова «Астронавт», среди героев которой была Лепешинская, просящая своего старинного друга Лысенко, якобы не нашедшего поддержки на Земле и собирающегося продолжить свои опыты на Луне, чтобы он там занялся и ее живым веществом:
Пузанову, наверное, казалась совершенно невероятной мысль, что сторонники живого вещества способны проникнуть на другие планеты, но случиось-таки иное: с именем Сисакяна живое вещество осело и на Луне! Многие биологи пытались протестовать против его начальственной деятельности, о чем свидетельствует письмо группы ученых в Президиум АН СССР, отправленное в г.271 и приложенная к нему красноречивая выдержка из одной статьи Сисакяна272.