Однако расцвет мифотворчества создал предпосылки для разгула множества жуликов, проходимцев, ловких обманщиков, которые лезли со своими мыльными пузырями в объятия ждавших их и радовавшихся им (и таких же безграмотных и не способных отличить зерна от плевел) начальников и вождей. Одни предлагали рецепты скорого и дешевого решения тяжелых задач, другие радовались возможности объявить народу, что задачи будут вот-вот решены и крепости покорены, потому что наука уже запланировала нужные решения и быстрые покорения.

Наконец, открытие ворот в науку для людей «из народа», призыв к созданию красной интеллигенции, берущей начало с декрета о высшем образовании, подписанном Лениным в 1918 году, дало возможность пойти косяком в науку бойким выдвиженцам и себялюбивым ударникам, сформировавшим плотную массу середняков, облепивших научные лаборатории и желающих урвать кусок пожирнее от «научного пирога». Укрепленные броней пролетарско-крестьянского происхождения и родства с партией эти середнячки и не собирались мириться с тем. что их способность рождать новое ниже всякой критики, что и ученые они не годятся, как бы они ни тщились выдавить из себя что-то оригинальное. Попав в «ученое русло», они не тушевались: они изрыгали из себя фантасмагорические прожекты и, побивая скептиков цитатами из брошюр классиков марксизма-ленинизма, настаивали на их универсальной реальности и полезности. Бороться с такими молодцами, оставаясь на почве чисто научных рассуждений, было чаще всего невозможно и даже опасно. Эти революционеры умели подвести своих оппонентов под разряд врагов, вредителей, рутинеров и пособников мировой буржуазии.

Прекрасным образчиком такого стиля стала борьба Геворга Мнацакановича Бошьяна с критиками его взглядов. В 1948 году его еще никто в научном мире не знал, а в конце 1949 года он попал в зенит внимания, опубликовав книгу «О природе микробов и вирусов». Поддержанный и ободренный газетами, затем журналом «Большевик», коллегами, опубликовавшими хвалебные статьи в научных и популярных изданиях, Бошьян быстро состряпал докторскую диссертацию и защитил ее. Перед ним открывалось широкое поле деятельности, и он решил ухватить все возможное. Он был заведующим биохимической лабораторией во Всесоюзном институте экспериментальной ветеринарии (ВИЭВ). За один год Бошьян сумел организовать еще одну лабораторию в том же институте, одновременно возглавил лабораторию во Всесоюзном Институте экспериментальной медицины имени Горького Минздрава СССР (деятельность этой лаборатории была тут же засекречена, а у дверей отсека, где разместился Бошьян с помощниками, стоял часовой с оружием). Еще один огромный (и также засекреченный!) коллектив был набран Бошьяном в другом институте — Всесоюзном институте эпидемиологии и микробиологии имени Н. Ф. Гамалея АМН СССР. Под началом Геворга Мнацакановича уже в 1950 году, его триумфальном году, работало несколько сотен научных работников — целый институт.

То, каким необычным путем внедрился Бошьян в Институт имени Гамалея, стало известно в конце 80-х годов, когда заведующему лабораторией этого института профессору В. Н. Гершановичу разрешили познакомиться с архивными документами, хранившимися несколько десятилетий под грифом «совершенно секретно». Вероятно, аналогично было обставлено дело и в других институтах. Итак, 13 июля 1949 года министр здравоохранения СССР издал приказ о создании в Институте имени Гамалея Лаборатории изменчивости микроорганизмов под руководством Бошьяна. Министр издал этот приказ под давлением сверху, так как на самом приказе стояла подпись завизировавшего его более высокого начальника (министр как бы прикрывал себя этой визой от возможных в будущем укоров). Виза принадлежала крупному партийному руководителю, который, конечно, никакого отношения к медицинскому миру вообще не имел, — заведующему Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС А. И. Козлову. Характер будущей обстановки вокруг лаборатории Бошьяна был уже предопределен в этом приказе. Бошьяна назначали не просто заведующим этой лаборатории (специально оговорено было, что с самого момента зарождения лаборатории вся ее деятельность была квалифицирована как строго секретная), но и заместителем директора института. Обязанности заместителя директора также были ясно очерчены: он получал в свое подчинение только одну лабораторию — свою собственную. В тот же день, 13 июля 1949 года, тогдашний директор института издал приказ № 1-с (то есть первый в институте секретный приказ), повторявший формулировки министра. Так с первой же минуты Бошьян выходил из-под всякого контроля и мог творить в своей вотчине за казенный счет что только ему заблагорассудится.

И все-таки молниеносны» взлет Бошьяна был отличен от взлета других лысеикоистов. Он учуял, что в атмосфере лжетворчества сможет найти свою лазейку, благодаря чему займет место в сфере, пока еще не оккупированной другими лженоваторами. Понимал он также, что области вирусологии и микробиологии — это относительно молодые научные дисциплины. Среди отечественных биологов было еще немного специалистов, хорошо в них разбирающихся. В то же время специальные методы этих дисциплин были недоступны примитивным агрономам (вернее, «агробиологам») и еще долгое время должны были оставаться для них «терра инкогнито». Ветеринар по образованию, следовательно, человек, по идее, более образованный, чем Лысенко и Лепешинская, он решил вообще ни на кого не опираться, а утверждать лишь свое первородство в открытии фундаментальных истин. Невероятное по своим масштабам нахальство и уникальный цинизм, выросшие на почве начисто отсутствующего самоконтроля, вели к тому, что Бошьян заявлял об открытиях, не имевших подсобой никакой реальной основы, но звучавших столь же победоносно и революционно, как звучали все новаторские предложения Лысенко.

Вся атмосфера мифотворчества, пронизавшая советское общество, способствовала взлету Бошьяна. Без трех десятилетий советской власти, кормившей народ обещаниями грядущих чудесных перемен в обществе, без полугорадесятилетней психологической обработки широких слоев населения россказнями об успехах Лысенко и о неизбежной победе «мичуринцев», успех Бошьяна был бы совершенно невозможен. Потому, как ни надувался Геворг Мнацаканович, какого он туману не напускал, его рассматривали как нового питомца «гнезда лысенковского», как очередного героя «мичуринской биологии». Только будучи включенным в славную когорту, он получал право на процветание. Однако чрезмерность стиля его книги и непомерное хапужничесгво в практической жизни вызвало ожесточение даже среди таких же, как Бошьян, «спецов».

В 1950 году известный биохимик В. Н. Орехович[38] опубликовал в ежегоднике «Вопросы медицинской химии» рецензию, отличавшуюся от других рецензий, увидевших свет в то время³³⁰. Орехович открыто сказал о безграмотности Бошьяна, о том, что ничего, кроме артефактов, в труде, претендующем на эпохальность, нет³³¹, отметил такие нелепости, как причисление антибиотиков к живым структурам белковой природы, с юмором рассказал об открытии Бошьяном микробной природы рака и в шутку спрашивал, почему же. сделав колоссальной важности открытие, Бошьян «не бросил все остальное, чтобы разрешить, наконец, проблему… рака»³³².

«Необходимо отметить особенно неприятную черту книги Г. М. Бошьяна, — добавлял Орехович, — это полное игнорирование в ней достижений современной науки и утверждение, что вся истинная настоящая биологическая наука начинается с Г. М. Бошьяна»³³³.

Но если вполне понятным было отрицательное отношение к постулатам Бошьяна со стороны серьезного ученого Ореховича, то могло показаться странным, что Бошьяна не признали своим представители мичуринского учения. Ведь его идеи были плоть от плоти «мичуринской биологии», они вполне согласовывались с основными догмами Лысенко. Разве превращение кукушек в пеночек было менее фантастичным, чем переход простейших вирусов в простенькие бактерии? Разве отказ от природы иммунитета или выдумки про истоки рака были более кощунственными, чем лысенковское табу на гены? Разве декларации Лепешинской о живом веществе были более конструктивными? И разве эксперименты всех лысенкоистов были более изощренными и точными?