М. Д. Утенков, А. К. Абрамян, С. И. Берулава, Е. Ш. Акопян О. Д. Сила, И. И. Оробинский, А. Д. Сергеев, А. П. Аликаева и др. Однако и противники его взглядов все чаще публиковали свои результаты, и вскоре публичное развенчание шарлатана, лишившегося поддержки Лысенко и других вожаков «мичуринской биологии», наступило.
Правда, это потребовало огромных усилий по преодолению чисто бюрократических препон. Ведь под началом Бошьяна не просто работало несколько сотен людей, рассредоточенных во многих институтах. Лжеисследования шли под завесой строгой секретности и под охраной чекистов, и хоть стиль работы оставался все тем же — халтурным и вызывающе самоуверенным, но люди в стране, где десятки миллионов оказались за решеткой — в лагерях и тюрьмах — по наветам не просто бездоказательным, но чаше всего вздорным, знали, сколь опасно бороться с такими любимчиками партии и органов. Поэтому надо отдать должное директору института имени Гамалея Тимакову, который не убоялся и, заручившись отзывами нескольких крупных ученых как о характере исследований Бошьяна, гак и о содержании его книги, направил письма в различные высокие инстанции с настойчивой просьбой разобраться с положением в подведомственных Бошьяну лабораториях, провести научную и коллегиальную проверку его исследований, после чего дать возможность ему как директору ответить на критические сигналы, полученные им. Разумеется, Тимаков не мог не знать, что поддержки Лысенко Бошьян лишился полностью и навсегда. Многочисленные связи Тимакова в разных кругах советского общества помогли ему эту информацию получить.
В ответ на официальный запрос директора института, входившего в состав Академии меднаук СССР, в Президуме академии под председательством вице-президента, и что немаловажно — генерал-лейтенанта медицинской службы Ф. Г. Кроткова 27 октября 1950 года состоялось закрытое (то есть секретное) заседание в Президиуме АМН СССР, на котором выступили многие критики Бошьяна. Принятая на заседании резолюция в достаточно явной форме говорила о профанации науки в руководимой Бошьяном лаборатории в Институте имени Гамалея и в других организациях.
Тем не менее никаких немедленных действий данное решение не вызвало. Крупные партийные чиновники, давшие разрешение на открытие лабораторий Бошьяна, были все еще в силе. За то, чтобы отменить прошлые решения, нужно было еще долго и изощренно бороться.
Только в следующем, 1953 году, сверху поступила команда-разрешение создать специальную комиссию для проверки деятельности всех лабораторий Бошьяна одновременно. По-видимому, снова свою силу показал Лысенко, так как разрешение-команда прошла через сельскохозяйственное ведомство сначала, а затем, при непосредственном согласовании с руководством медицинского ведомства, была подкреплена совместным решением. Именно поэтому комиссия была межведомственной и была укомплектована специалистами из обоих ведомств. Много лет позже, в 1972 году, директор Института биологической и медицинской химии АМН СССР академик В. Н. Орехович, вспоминая о времени борьбы с Бошьяном, доверительно рассказал мне, что вопрос о создании комиссии и о будущем закрытии бошьяновских лабораторий рассматривался на «самом верху». Ореховича как члена Президиума АМН СССР вызывали для разговора на эту тему в конце 1953 года к Председателю Совета Министров СССР Г. М. Маленкову, который в конце концов и дал разрешение на проверку деятельности Бошьяна. Работа комиссии закончилась принятием разгромного постановления. После этого министр здравоохранения СССР М. Д. Ковригина обратилась, уже в 1954 году, к Маленкову с просьбой закрыть лаборатории Бошьяна и лишить его звания доктора наук и профессора. От Маленкова это письмо было переслано Первухину, формально курировавшему науку в ЦК и Совмине. Только после этого поступило распоряжение положительно отнестись к предложению министра Ковригиной. Деятельность шарлатана была остановлена: отдел и лаборатории, руководимые Бошьяном, были расформированы, он сам и наиболее активные из его подручных фальсификаторов были уволены. К этому времени Тимаков уже не был директором Института Гамалея, поднявшись по служебной лестнице. Новый директор института, академик АМН СССР Выгодчиков подготовил справку, хранящуюся в деле Бошьяна (с которой удалось познакомиться профессору Гершановичу). В справке этой говорилось, что только в институте имени Гамалея на деятельность лаборатории Бошьяна было истрачено 1 миллион 330 тысяч рублей — цифра по тем временам огромная.
Орехович подвел итоги научного обсуждения проблемы в целом373 следующими словами:
«…выяснилась вся беспочвенность и бесплодность «идей» Бошьяна, который… не «игнорировал» накопленные современной наукой данные, как это утверждали некоторые товарищи, а просто не знал об их существовании»374.
Орехович нашел два показательных примера, которые убедительно продемонстрировали главный феномен, сопровождавший «научную» работу Бошьяна его мелкое шулерство. Во-первых, Бошьян в «Ответе нашим критикам»347, пытаясь увернуться любой ценой от обвинения в элементарной безграмотности, сжульничал, исказил фразу из рецензии Ореховича375, что, вполне понятно, не прошло незамеченным376. Во-вторых, Орехович поймал неуклюжего махинатора на том, что он переделал на свой лад фразу Ленина.
«Остается только удивляться, — писал Орехович, — как Бошьян даже предельно простой фразы Ленина не только не понял, но и не сумел правильно переписать»377.
Орехович, конечно, прекрасно осознавал, что упоминание о неспособности Бошьяна хотя бы переписать одну фразу, никто не поймет буквально. Бошьян был проходимцем в науке, человеком малограмотным378, но все-таки по-русски говорил сносно. Здесь же речь шла о другом — о действиях, возможно, обычных среди жуликоватых рыночных торговцев, но абсолютно неприемлемых в науке. Подтасовка данных, вольное манипулирование высказываниями оппонентов, попытка привлечения цитат из политических трактатов с целью «оглоушить» тех, кто «выступал на вы» с открытым забралом, никак не вязались с высоким званием ученого.
С тех пор упоминания об «открытиях» этого сторонника Лысенко исчезли со страниц советской печати. Самоуверенное заявление горе-реформатора:
«Мы убеждены в том, что открытые нами закономерности помогут советским микробиологам полностью освободиться от отживших метафизических представлений, внушенных работами зарубежных авторов, и быстрее выполнить исторический наказ товариша Сталина — «догнать и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны»379,
осталось за пределами науки. Его «закономерности» нисколько не помогли советским микробиологам и лишь отвлекли силы на перепроверку домогательств махинатора, домогательств, широко разрекламированных в печати, но ничем реально не подкрепленных[43].
Так завершилась смешная и печальная глава в истории биологии советского периода. Имя Бошьяна засветилось на небосклоне советской науки яркой звездой внезапно. Но только звезда эта, хоть и первой величины, удержалась в небожителях недолго. Если уж характеризовать его личность с употреблением астрономических терминов, то вполне можно уподобить ее падающим звездам.
ХХ Конец лепешинковщины
Тогда по всей России восторг был. Во-первых, воина кончилась, а во-вторых, мягкость какая-то везде разлилась. Курить на улицах было дозволено, усы. бороды носить.
Когда Т. Д. Лысенко дал восторженную оценку деятельности О. Б. Лепешинской на совещании в Академии наук СССР в мае 1950 года и заявил:
«Нет сомнения, что теперь добытые О. Б. Лепешинской научные положения уже признаны и вместе с другими завоеваниями науки лягут в фундамент развивающейся мичуринской биологии»381[44], —
43
Можно было бы ожидать, что перед Бошьяном навсегда закроются двери научных учреждений. По настоятельному требованию многих ученых его подвергли невиданной и крайне редко доселе применяемой в советских условиях Мере наказания (если только речь не идет о лицах, рассматриваемых властями как политических уклонистах и врагах системы): его лишили степени доктора наук, но ловкач сохранил за собой степень кандидата ветеринарных наук и устроился в другом теплом местечке — Всесоюзном НИИ ветеринарной санитарии МСХ СССР и даже, переждав некоторое время, продолжил публикацию своих «трудов» такого же уровня380.
44
Во всех последовавших (многочисленных) перепечатках текст выступления Лысенко оставался неизменным за одним исключением: из последней фразы исчезло упоминание об уже состоявшемся признании «добытых О Б. Лепешинской положений», и весь пафос переносился в будущее время, когда эти «поло-. жения… лягут в фундамент…» (см., например, 137 и 382).