Надийка отвела виноватый взгляд, долго смотрела в окно автобуса, потом тихо сказала:

— Ты прав. Я поступила нехорошо. Просто не подумала об этом. Встретила знакомого, из нашего села, поздоровалась, разговорилась. Не предполагала, что это так тебя огорчит.

— Знакомого… — скривил губы Юрко. — Тебе он даже слишком знаком. Поди, не раз встречались за моей спиной и продолжаете…

— У него жена, дети…

— Даже это тебе известно. Ого! Так не лучше ли мне повернуть сейчас назад, чтобы вам свободней было? Или следом за отцом? Туда? Разве для вас это не выход? Мне-то и невдомек было, с чего это ты вдруг о разводе заговорила. А ты вон почему!

— Из мухи слона делаешь.

— А ты готова слона мухой представить.

— Я просто живу, как все, и стараюсь не присматриваться ни к слонам, ни к мухам.

— Но как же это можно — при муже броситься к бывшему любовнику?

— Говорю — я виновата. Признаю, что поступила, наверно, действительно плохо.

— Наверно… — передразнил ее Юрко.

— Ну пусть будет просто плохо, очень плохо.

— Сказать все можно. Нетрудно. И после этого ты хочешь, чтобы я тебе верил?

Потом он умолк, и они молчали всю дорогу.

Надийка была в отчаянии, никак не могла разобраться в происшедшем. Действительно, получилось ужасно глупо. Люди ворвались в автобус, ее подхватили, и она не успела опомниться, как оказалась рядом с Михаилом. Надо же!

А Михаил, как нарочно, будто специально ждал ее. Уставился на нее своими черными глазами, а на полных, твердых губах заиграла дерзкая ухмылка.

Юрко не ошибся: она действительно крикнула спасительное «Юрко, иди сюда!» невольно, не для мужа, а для Михаила, потому что и ей показалось, что тот хотел ее поцеловать. А этого она никак уж допустить не могла. Но потом, непонятно почему, не могла отойти от Михаила, будто ее кто-то удерживал. Стояла и слушала, даже отвечала на его вопросы, хотя раньше думала, что никогда не будет с ним здороваться.

Вот уж на самом деле — дьявол попутал. Какая-то коварная сила толкает иногда на поступки, которые никак не следовало бы совершать.

Когда сошли с автобуса, Надийка осторожно взяла мужа под руку и сказала:

— Прости меня, Юрко, это не я сделала. Ты говорил как-то про дьявола. Помнишь? Выходит, он не только в тебе сидит, а, наверно, в каждом человеке. Прости, если можешь.

Юрко остановился, задумался, рассеянно взглянул на Надийку:

— Наверно…

— Но как его выгнать из нас? Как?

— Как? — переспросил Юрко. — Этого никто не знает. — И добавил: — Так мой батя любил говорить…

Отец… К отцу приехал Юрко. Иначе бы не приехал в родное село, навевающее так много тягостных воспоминаний о прошлом. И стоит ли думать о чем-то другом, когда умирает отец…

Едва приблизившись к отчему дому, понял Юрко: отца уже нет.

У крыльца толпились чужие, незнакомые люди, молчаливые, с обнаженными головами. В отчаянии голосила и причитала мать: «Ой, остались мы, сыночек, сиротами…» Большое зеркало завешено было черным. В красном углу стоял гроб — такой узкий и короткий, что не верилось, как мог поместиться в нем высокий и широкоплечий отец.

Юрко наклонился, поцеловал покойника в лоб, и таким ледяным показался он, что тут же защекотало в горле, глаза заволокло туманом и он зарыдал громко и безутешно.

Рядом жалобно причитала мать:

— Ох, как же он тебя ждал-поджидал. Как хотел тебе что-то сказать в последнюю минутку. Горевал — помираю, а так и не сказал сыну главного.

— Что же хотел он сказать, мама?

— Ой, не знаю, сыночек, не знаю. Только догадываюсь. Все-то он печалился, что уехал ты из родного дома в далекие края, а как помрем мы, старики, запустеет наш двор, забьют досками окна нашей хаты и переведется наш род на земле. Ох, как он хотел, чтобы ты домой воротился, ведь для кого ж, родненькие, мы все это отстраивали, приберегали? Для вас же, для вас да для деточек ваших…

Мать не вытирала обильных слез — они текли неудержимо из покрасневших, затуманенных горем глаз. Казалось, она никогда раньше не плакала, а приберегала все слезы для этих печальных минут.

Вернуться в родное село?..

Об этом не задумывался, совсем не тянуло его сюда, где так нескладно началась его юность, откуда помчался он по белому свету за синей птицей счастья, такого призрачного, как потом оказалось. Может быть, и стоит, и надо вернуться в родную хату и жить здесь, как жили отец и мать?

Подошел к Юрку один из родственников и заговорил о том же: усадьбе, мол, нужен хозяин, мать совсем стара, совсем слаба стала, а дальше-то лучше не будет. Известное дело, философствовал он, луна на небе светит-светит, а потом в момент закатится за облака и исчезнет. Так вот и человек — живет-живет, а потом бац — и нету. И ни к чему, выходит, были все его споры да раздоры да зависть к тем, кто большего достиг. Что человеку надо? Три аршина земли!

Опять заплакала рядом мать, рассказывая, как помирал отец, «наш труженик, наш хозяин».

— До последнего все на ногах, на ногах… Взял топор, пошел дровишек наколоть. Набрал охапку, переступил через порог да и упал. Больше всего боялся кому-нибудь, болеючи, в тягость быть, так вот и вышло. Никому, никому не доставил хлопот.

Потом сосед рассказывал Юрку (должно быть, и ему хотелось сказать сыну покойного участливое слово) о том, с каким нетерпением ждал отец возвращения сына. Бывало, каждый вечер стоит у ворот дотемна, и хотя никому не говорил, а видно было — сына ждет.

«А я так вот ни разу домой и не наведался, — корил себя Юрко, — находил время выпивать, ссориться с Надийкой, копаться в собственной душе, а вот навестить родного отца — времени не хватило!»

— Да разве один только отец ждал, — продолжал сосед, моргая глазами, — все люди ждут. Если б ты знал, Юрко, как по тебе скучают, как вспоминают добрым словом. И радио провести, и телевизор починить — все ты умел и никому не отказывал, хоть среди ночи тебя разбуди. И я тоже, как лампочку включу, так и вспоминаю, кто мне в хату электричество провел.

После полудня отца отнесли на кладбище, опустили в яму, засыпали землей. Навеки. Будто и не ходил он по этой земле, не возделывал ее, не любил. Другие будут теперь ходить, пахать, сеять, а отца, отца-то нет.

После похорон пошел Юрко знакомыми улицами не домой, а на берег, туда, где и сейчас колыхалась в воде утлая, грубо законопаченная лодчонка старого рыбака и так же, как всегда, темнел под вербами зеленоватый плес.

Все было как прежде.

Как он мог жить на свете, позабыв все это?

Не может человек забыть то, что вошло в него вместе с воздухом, которым он дышал, вместе с теплом, которое согревало его и пестовало, со светом, к которому тянулся он от колыбели до зрелости.

Подошел к лодчонке, постоял над ней.

Тряхнул головой и быстро зашагал назад, к кладбищу.

Мать все еще сидела у свежего бугорка земли, скорбно склонившись, словно скифская каменная баба на степном кургане.

— Мама, пойдемте домой.

Она не ответила.

— Мама, слышите? Пойдемте же.

— Не могу, сыночек, ой не могу! Отец наш меня не отпускает.

Юрко смотрел на мать и словно впервые увидел ее такой. Даже не думал, что может она так говорить, так чувствовать. До чего же мало знал ее, как плохо понимал, а она-то у него на свете одна, одна-единственная, и роднее нет никого. Мать, которая родила его, дала ему жизнь, подарила весь мир.

Он наклонился, стал на колени, нежно обнял ее старушечьи плечи, прильнул к ней.

Тогда она повернула к нему лицо, мокрое, заплаканное, посмотрела на него внимательно, словно что-то припоминая.

Наконец сказала:

— И правда, надо идти, сы́нку, надо. Ты, наверно, уже есть хочешь.

После смерти отца Юрко очень изменился, начал смотреть на окружающий мир более внимательными глазами. И главное — стал критичнее относиться к самому себе. Порой его опять подмывало (неосторожное слово Надийки, чья-то неуместная шутка или невольное воспоминание о встрече с Михаилом в автобусе) взорваться. Но теперь вовремя брал себя в руки, вспоминая свое неизбывное горе, по сравнению с которым все житейские невзгоды казались сущим пустяком.