Перевел Т. Александров.

Когда у Кузякиных начался скандал, никто из соседей не удивился. Привыкли к этому давно. Все хорошо знали Кузякину и ее болезненное пристрастие к ссорам с кем угодно и когда угодно, по любому поводу или безо всякого повода. И каждый продолжал заниматься своими делами, словно ничего особенного не произошло.

Только старик, которого называли одним отчеством — Филиппович, пенсионер, постоянно торчавший на кухне и поэтому чаще других сталкивавшийся с Кузякиной, удрученно вздохнул и произнес многозначительно:

— Начинается!

На этот раз «началось» с дочери. Старшая Кузякина, Александра Викентьевна, или просто Александра, любила упрекать свою дочь, двадцатичетырехлетнюю Лялю, в том, что она не может выйти замуж.

До каких пор, мол, можно сидеть на шее у матери и ни о чем не думать, а только выматывать из нее последние силы и выжимать последние соки.

Но вот обычный тон микроскандала перерос в вопль дочери, а затем последовало ее рыдание. Обитатели квартиры, притихшие на кухне, насторожились. И услышали, как дверь комнаты Кузякиных с грохотом отворилась и захлопнулась, как кто-то запер ее на ключ и как простучали по коридору высокие каблуки. И — все смолкло.

Тишину нарушил Филиппович:

— Видели? Из родной дочери ненормальную делает. И не скажи ничего!

Тетя Маруся — полнотелая соседка, работавшая, по ее собственному выражению, в системе общественного питания, — не выдержала и вызвалась все-таки сходить и узнать, в чем дело.

— Давай, давай! — иронически заметил Филиппович. — А то Александре не на ком зло выместить.

Тетя Маруся заколебалась, но в эту минуту дверь Кузякиных загремела, и Маруся все-таки подошла к двери и спросила:

— Это вы, Александра Викентьевна?

Она стояла у двери, как у клетки дикого зверя, на которой написаны всякие предостерегающие слова.

— А вы что, не слышите, кто это?! — гаркнула из-за двери Александра, словно ее оскорбило, что кто-то не может узнать ее по стуку.

— Да слышу, — сказала соседка. — Но что с вами?

— Скажите, ключ в замке торчит?

— В замке? — переспросила тетя Маруся.

— Да, в замке, в замке! Где же ему еще торчать! — Чувствовалось, что Кузякина еле сдерживает себя, чтобы не выругаться.

Но приходилось терпеть, она ведь попала сейчас в довольно неловкое положение и зависела от соседей.

— В замке. Ну и что?

— Ой, господи! Да не ну и что, а возьмите и отоприте. Ляля так спешила, что нечаянно заперла меня.

А когда тетя Маруся открыла дверь и Александра очутилась на воле, она сразу заметно повеселела и заговорила спокойнее:

— Ну и молодежь пошла! Рассеянная такая, страсть! Ложку в руках держит и ищет ее. И смех и грех. У моей знакомой сын…

Но тетя Маруся не дослушала Александру: из кухни неожиданно потянуло гарью — не от ее ли картошки!

Кузякина побежала за ней следом, назойливо бросая ей в спину:

— Нет-нет, вы не думайте, это не просто так, бабуся наворожила. Все это от атомных взрывов! Скажете — нет? А я вам скажу — да! Мне один знакомый профессор рассказывал.

Она говорила с таким нажимом, будто бы и на самом деле кто-то ей возражал.

Филиппович зачем-то поправил очки на носу и прошептал многозначительно:

— Слышу ангельский голосочек!

На пороге кухни Александра остановилась и придирчивым взглядом прищуренных маленьких глаз обвела соседей. Заметила настежь распахнутое окно, и ей показалось, что на кухне сквозняк. Плотнее запахнув свой застиранный халат, Кузякина решительно подошла к окну и резко закрыла его.

Филиппович испытующе сдвинул седые кустистые брови:

— А это еще зачем? Газ, гарью пахнет, нечем дышать.

— А никто не виноват, что около вас пахнет, — бросила Александра таким убийственным тоном, каким отвечает, например, девушка в справочном бюро, если у нее что-нибудь спрашивают.

— От вашего запаха даже и родная дочь бежмя бежит, — вспыхнул старик.

— Не вам рассуждать о моей дочери. Моя дочь институт закончила…

Кузякина словно ждала этого момента. Она с запальчивостью набросилась на старика Филипповича — ведь недоругаться было для нее хуже всего.

Как бы то ни было, а соседи догадались, что не по рассеянности, которой будто бы страдает нынешняя молодежь, и даже не под влиянием атомных взрывов Ляля заперла ее в комнате.

Ляля и сама не знала, зачем заперла мать. То ли боялась, что мать бросится ей вдогонку, то ли хотела отомстить матери за постоянное ворчание и попреки.

В крайнем возбуждении выскочила она из подъезда и, быстро пробежав двор, оказалась на улице. Только там опомнилась и остановилась в растерянности.

По улице почти бежали чем-то озабоченные люди, шелестя шинами, проносились автомобили. Словом, все шло своим чередом, и даже не верилось, что где-то кто-то может скандалить и по пустякам портить людям нервы.

У Ляли стало легче на душе, и она сделала попытку собраться с мыслями. Собственно говоря, мчаться дальше как угорелая она не могла — для этого ведь надо было по меньшей мере знать  к у д а. А именно этого-то она и не знала. Вспомнила — собиралась купить босоножки.

С этих босоножек все и началось.

Услышав о желании дочери, мать осыпала дочь упреками по поводу того, что-де у нее в голове одни только обновы и наряды, а больше ни о чем она не думает. Чего уж там, десять пар туфель можно купить, если живешь на всем готовеньком да еще и за квартиру не платишь. Ляля пробовала возражать, говорила, что все заработанные деньги она отдает матери, а на босоножки взяла в кассе взаимопомощи. Да где там! Мать и слушать ее не хотела. Она, мол, ее вынянчила, выучила, устроила на работу — пора и честь знать. Пора замуж выйти и пересесть на шею мужа.

Потом завела и про своих единственных друзей Уманских — их дочь Рена, даже еще и не окончив вуза, давно уже выскочила замуж за подполковника, а Ляля со своим высшим образованием все еще в девках сидит, не иначе как задумала мать родную со свету сжить.

Вот тут-то Ляля и не выдержала.

Ей давно уже ужасно надоело жить с матерью и каждый день выслушивать нотации и несправедливые упреки. На самом-то деле: ну, как же можно распекать за то, что она не выходит замуж! А если ее никто не берет? Разве она виновата?

Ляле стало очень жаль самое себя, и охватил ее сердце гнев на мать, которая бог знает за что так жестоко терзает ее. В конце концов, кто ее просит нянчить и устраивать! А ведь именно из-за этого и не сделала Ляля ни разу в жизни что-нибудь так, как хотелось ей самой.

Если бы не мать, возможно, она, как некоторые ее подруги, после школы пошла бы работать на завод. И кто знает, как сложилась бы тогда ее судьба. Или после окончания института — могла же она поехать куда-нибудь по направлению и, наверно, имела бы уже не только собственную квартиру, но и семью.

Вместе с тем в глубине души чувствовала Ляля, что в чем-то пытается обмануть себя. Не только мать была виновата во всем. Она и сама ни разу не посмела решительно возражать матери, ведь что ни говори, а приятнее было поступить в институт, чем работать на заводе. И, поступив, была сердечно благодарна матери. И еще большей была благодарность ее, когда речь зашла о распределении и мать снова помогла. Пустив в ход весь арсенал своих женских хитростей, она оставила дочь дома и даже устроила на работу, пусть простой лаборанткой, но в городе.

Тоже получалось, что мать сделала дело. Но зачем же об этом без конца напоминать, да еще так жестоко?

Ляле все еще очень и очень жалко было себя, и невольно на глаза навернулись слезы. Словно сквозь заиндевевшее окно, увидела, как из-за угла выскочил трамвай и, предостерегающе позванивая, с грохотом пронесся перед самым ее носом.