Решаем кратчайшим путем выйти на южную опушку леса. Там поле. У села Поздняшовки пересечь Севско-Глуховский шлях и уйти в Хомутовский район, в Крупецкие леса; оттуда откроется дорога на леса Шалыгинские, Путивльские, Конотопские.

Итак, по кольцу через Кролевецкий и Шостенский районы можно будет вернуться в Неплюевские, а затем и в Хинельские леса. На полях теперь уже сухо. Мы сделаем бросок и ускользнем из-под занесенного над нами удара. Противник нас потеряет.

Отряд снова плывет по скользким дорогам всей массой обозной тяжести. В темных просветах просек виднеются далекие, чуть мерцающие звезды. Холодно, сыро, хочется спать.

Среди ночи вышли на юго-восточную опушку. Отсюда несколько километров до шляха. За ним подлесный поселок имени Крупской — знакомое еще с осени пристанище эсманцев. Нам грезятся умывание, теплый отдых, завтрак, обед, ужин — всё вместе за эти страдные сутки…

Вот и поле. Колонна застучала колесами по сухой дороге. Шагается легко, свободно. На широком небе зажглись крупные звезды.

Остановились. Надо хорошо разведать шлях. Взвод Прощакова с орудием Инчина выдвигаю вперед, в головное охранение. В поле требуются увеличенные дистанции между колоннами. Кажется, недопустимо медленно выдвигается взвод Прощакова.

Но вот и он остановился. Ждем донесения разведки. Тхориков осмелел. Ему кажется, что опасность уже миновала. Он истерично взвизгнул:

— К черту остановки! Уходит ночь, нельзя терять времени! Вторая группа, — за мной!

Выхватив кнут у ездового, он вскакивает на повозку хозяйственной части. Кони взвились, унося арбы, покрытые брезентами. Там сухари, сало.

За ними сорвались вторая, третья повозки. Стучат колеса, копыта коней, Фисюн едва успевает задержать остальные обозы. Увлекаемая Тхориковым, вторая группа рванулась и затерялась в поле.

Но вот тронулась и колонна. Шагаем. Возникли неясные очертания деревни Воскресеновки. В деревне взвилась ракета, затакало и ударило. Над колонной завыли мины, загремели позади нас разрывы. Оказалось, что нас ждали. За Воскресеновкой, на шляху — село Поздняшовка, а левей — Курганка. Они, подобно двум иллюминированным кораблям, засияли фейерверками осветительных и сигнальных ракет.

Колонна дрогнула.

— Ложись! — И все вокруг меня повалились, готовя оружие.

В неровном свете ракет виднеются силуэты лошадей, повозок, мчавшихся к лесу.

Все молчат. Явственно слышится только истерический голос Тхорикова:

— Моя группа! За мной, к лесу!

Слышно, бегут, шумя и матюкаясь.

Выжидаю. Вскоре все смолкло. Указаний от штаба — никаких, но уже ясно, что колонна повернула в лес, и мне приходится заняться разведкой.

Талахадзе доложил:

— Отсиделись у крайней хаты… Подошли с огородов и ждали, когда прекратится стрельба. Хозяйка сказала, что в Курганке и Поздняшовке — артиллерия и конница, а Воскресеновка забита фашистами. Пришли из Рыльска.

Я поднимаю свою группу и веду назад, в лес, по разбитой дороге. Над ней дымится туман — предвестник утра. Идем назад. Обыскивая брошенные и опрокинутые повозки, подбираем сухари и патронные ящики.

Хозяев возле возов не видно. Охваченные паникой, ни отрезали постромки и ускакали… Опять вытаскиваем артиллерию. Полковая пушка увязла. Измученные и почерневшие артиллеристы выбились из сил. Колеса орудия втиснуты между корчами. Только на рассвете удается его приподнять. И снова бредем. Разжиженная дорога указывает нам путь отхода.

Уже сутки, как мы в бою и в походе. Люди бредут, пережевывая сухари, размачивая их в лужах.

Наконец, когда растаял промозглый туман и засветило солнце, мы наткнулись на бивак, скованный всемогущим сном. Спали и люди, и кони, и густой дубовый лес. Одни спали, сидя на пеньках, другие — прислонясь к деревьям. Ездовые «пристыли» к повозкам.

Кони, подобно каменным изваяниям, стояли с плотно закрытыми глазами, не двигаясь, и только их могучий храп нарушал мертвую тишину леса.

Со свинцовой тяжестью в ногах и в голове я сел на коня и начал кружить по этому сонному царству, надеясь найти хотя бы одного не спящего. Но напрасно: все спят, как в волшебной сказке. И лишь Фомич — я нашел его в дальнем углу бивака — тряс за шиворот Тхорикова, допрашивая, где он оставил свой отряд и почему не выставил часовых.

— Коммунистов, командиров ко мне сейчас же! — требовал он от проснувшегося Тхорикова.

— Уснули, измотались, а я тут за дежурного по гарнизону, — как бы оправдываясь, сказал мне Фомич.

— Что штаб наш, где он, Фомич?

— Пошли на рекогносцировку и вот уже час, как никого нет.

— Но такой привал немыслим, Фомич! Необходима охрана, оборона, разведка, — сказал я.

— Согласен. Сделайте это хотя бы вы, а мы потребуем порядка от командиров, когда они найдутся.

Лесная чаща была освещена солнцем. С земли, прикрытой толстыми слоями прошлогодних листьев, валил пар, земля властно тянула к себе на отдых, хотелось лечь и — ничего больше.

Чтобы не поддаваться сонной одури, я приказал своим людям сбросить намокшие шинели, полушубки и патронташи, снять сорочки. Подобно стае гусей, мы начали плескаться в лесных воронках. Покончив с туалетом, вычистили оружие, вкопали пулеметы между полыньями.

Выставив караулы, я свалился на повозку. Сон тотчас сковал меня.

Не знаю, сколько прошло времени. Разбудил меня Фомич. По-видимому, я спал долго. За это время возвратился из разведки наш штаб, определилось местопребывание отряда.

Мы собрались на совещание. Выяснилось, что недостает многих людей, пулеметов, упряжек; что моральное состояние партизан подавлено, кто-то распускал провокационные слухи. Катастрофически было и с продовольствием: в повозках хозяйственной части имелось лишь по два сухаря на человека и ничтожный запас сала. Несколько возов с продовольствием достались противнику у Воскресеновки.

— Кормить людей нечем, — печально заявил Фисюн и предложил крепко подумать о питании бойцов. Ввиду того, что противник запер все выходы из лесу, нам ничего другого не оставалось, как построить круговую оборону и в ожидании новых данных от разведки как следует выспаться, восстановить силы.

Во второй половине дня я прошел по всему кольцу обороны и убедился в том, что из-за неясности обстановки, отсутствия продовольствия, из-за потерь в людях мы приобрели еще одного врага, имя которому — панический страх.

Мужественно сражавшиеся вчера партизаны сегодня боялись решительно всего: лесной тишины, громкого говора, звука сломанного сучка, товарища своего по взводу, который вдруг появлялся где-нибудь за деревом. Партизаны боялись выходить в поле, но еще страшнее было в лесу.

Появились шептуны, распространявшие «новости», неизвестно откуда и кем добытые.

— Окружают… будет проческа леса…

— Пропадем… с голоду погибнем…

Этот панический страх прокрался в наши ряды еще вчера, когда всем стало ясно, что дивизия врага подошла к Хинели незамеченной, когда без ведома штаба снялась с обороны и отошла в глубь леса вторая группа, из-за чего противник едва не ударил в тыл первой.

А после ночных скитаний каждый понял, что штаб отряда не имел никакого представления о том, какова действительная обстановка, не знал, куда следует вести отряд, где и как перегруппировывается противник. Короче говоря, проникший в наши ряды страх имел весьма реальные основания.

Все эти вопросы не могли не тревожить командиров, отлично понимавших, что хороший хлопчина Фильченко, остававшийся начальником штаба еще с тех пор, когда десяток эсманцев вышел из подполья, не мог теперь обеспечить должное руководство отрядом из-за отсутствия серьезных военных знаний.

Бойцы с пренебреженьем и недоверием смотрели на тех командиров, которые растерялись и в самом деле не знали, что делать. Гусаков уверял, что во второй группе несколько бойцов послали к черту Тхорикова и куда-то ушли в сторону, взяв на плечо пулеметы. Других ему с Баранниковым удалось удержать.

— Бегут, — сказал Баранников Гусакову. — Нехорошо, остановить надо.