И во-вторых, этот термин обычно относят к кому-то, кто не только не может принять решение, но и не знает, чего хочет. А я чётко знаю, чего хочу — Кингстона.

Просто, к сожалению, так получилось, что он продемонстрировал: отношения с ним — огромный риск, на который я не могу позволить себе пойти. В течение тех бесконечных месяцев, когда я не получила ни письма, ни звонка, ни сообщения с объяснением, я решила, что не могу снов попасть в эту зачарованную паутину. Потому что выпутываться из неё больно. Очень.

Время за обедом пролетает быстрее, чем я ожидала, что хорошо по двум причинам. Во-первых, я знакомлюсь ещё с несколькими ребятами из нашей группы. И во-вторых, Кингстону приходится играть роль благородного хозяина, что отвлекает его внимание от меня.

Наевшись от пуза и воспользовавшись туалетом, мы загружаемся обратно в автобус для второй части нашей поездки, на протяжении которой большинство из нас дремлют, в том числе и я.

Я просыпаюсь, когда автобус резко тормозит; мы в Париже.

Сейчас ранний вечер, и после длинной поездки я подумываю о затяжном горячем душе и быстром ужине перед сном. Но, кончено же, остальные уже болтают о ближайших планах.

Мы с Нат проверяем нашу роскошную комнату, и пока я распаковываю свои ванные принадлежности, она скользит в платье и начинает поправлять макияж в зеркале комода.

— Ты уходишь куда-то? — спрашиваю я.

— Ага, некоторые девочки, с которыми мы обедали, оказались довольно крутыми, и они предложили сходить в Латинский квартал. Ты же идёшь, да?

— Нет, я выжата, но ты иди и повеселись.

Она слегка надувает губы.

— Уверена?

— Более чем, но спасибо. Только, пожалуйста, будь осторожна.

— Это я могу обещать! — щебечет Нат прежде, чем надеть туфли и вылететь за дверь.

После душа я лежу на кровати и звоню Себастьяну. Мы болтаем минут пять, когда я слышу стук в дверь.

— Подожди, кто-то стучит в дверь, — говорю я ему.

— Проверь глазок! — кричит он мне в ухо.

Через маленький глазок я вижу мужчину, одетого в белое, который стоит рядом с тележкой для обслуживания номеров.

— Себ, я тебе перезвоню. Думаю, приехал мой ужин.

— Думаешь? Слава Богу. Будь осторожна, Эхо. Я люблю тебя.

— Люблю тебя.

Я кладу трубку и на пару сантиметров приоткрываю дверь.

— Могу я…эм… вам чем-то помочь?

Мужчина улыбается и передаёт мне записку.

«Я не был уверен в твоём французском, но точно знаю, что он не говорит по-английски, поэтому ты держишь записку. Счёт оплачен, просто скажи «Merci beaucoup» и наслаждайся ужином, любовь моя.

— К».

Я отхожу в сторону, освобождая место, чтобы могла проехать тележка, затем благодарю, как и было указано в записке, и закрываю за ним дверь.

Рот уже наполняется слюной от вкусного аромата. Я поднимаю крышку и хихикаю при виде огромной пиццы с сыром, обнаруживая ещё одну записку.

«Это конечно, не «Золото дураков», но здесь пять видов сыров для обжоры».

Я не могу сдержать счастливых слёз, застилающих мои глаза, хоть они и наполнены разочарованием. Всё было так замечательно, и, очевидно, оказало на него большее воздействие, чем я предполагала. Зачем ему нужно было разрушать это?

Но хотя я и стала слегка плаксивой, я умираю с голоду, так что набиваю полный рот едой.

После двух кусков и щёлканья по каналам — всё без толку, поскольку я ни черта не понимаю из того, что они говорят, — я натягиваю штаны для йоги, надеваю лёгкую куртку и обуваюсь, решая подышать свежим воздухом.

Район за пределами отеля кажется безопасным, поэтому я неторопливо прогуливаюсь по тротуару, впитывая просторы огней, ярко мерцающие в любом направлении, куда не посмотри. Я замечаю несколько местных жителей, но большинство людей, бредущих по тротуарам, это туристы, вроде меня, наслаждающиеся культурой и историей с камерами и вспышками. Куда ни глянь, везде что-то новое и интригующее, поэтому я решаю сделать фото, и когда начинаю быстро нажимать на кнопку, меня внезапно кто-то хватает сзади.

Сильная мужская рука обвивает мою талию, и меня отрывают от земли. Я вижу, что меня несут в сторону аллеи, подальше от безопасности уличных огней и людей. Чистая паника охватывает меня, но я не могу закричать, мои инстинкты выживания ещё не проснулись. Всё, о чём я могу думать, — это моя бедная семья. Они доверились мне, а завтра им позвонят, чтобы они приехали опознать моё тело.

В секунду, когда я чувствую, что хватка слегка слабеет, инстинкт «беги или дерись» захватывает с головой. Так что я делаю и то, и другое, резко повернувшись, сильно бью в живот и срываюсь с места.

Но далеко мне убежать не удаётся, поскольку он со стоном ловит меня за запястье.

— Ты сводишь меня с ума, любовь моя!

Вот то, что я пропустила ранее — знакомый голос моего нападающего.

Оглядываюсь назад, и, конечно же, вижу Кингстона, который согнувшись, держится за живот свободной рукой.

Я вырываю руку из его хватки.

— Ты хренов садист! — кричу я, удивляясь, что даже могу найти слова среди всей этой адреналиновой атаки, что затуманивает моё видение, сотрясая всё тело и нарушая ритм сердцебиения. — Как ты смеешь?

— Как я смею? — кричит он, выпрямляясь. Его глаза становятся темнее любого оттенка, что я когда-либо видела.

Я делаю шаг назад, внезапно потеряв в себе уверенность — и в нём, — и прижимаюсь спиной к кирпичной стене.

— Какого чёрта с тобой не так? — спрашиваю я, громко дыша, но уже успокоившись.

Его ноздри трепещут, и когда я слегка наклоняю голову, чтобы лучше видеть его в тусклом освещении аллеи, я вижу что-то ещё кроме злости в его взгляде. В нём отражается абсолютный ужас.

— Кингстон…

— О чём, чёрт возьми, ты думала, выходя одна на улицу по темноте? — вскипев, спрашивает он, его слова звучат медленно и чётко. Он прямо перед моим лицом, мышцы на его челюсти подрагивают от злости, а в прищуренных глазах отражается тёмная ярость. — Ты думаешь, твоя милая попка может просто бродить по незнакомому городу, не задумываясь ни о чём на свете?

Я толкаю его в грудь.

— Я шла по тротуару с десятками других людей! И не надо говорить со мной, как с долбаный ребёнком, особенно после того, как напал на меня!

— Десятком людей, значит? — он подступает ближе и нежно берёт меня за подбородок, поворачивая голову в сторону тротуара, где я замечаю нескольких туристов, проходящих мимо аллеи. — Едва ли. И ни одна душа не остановила меня от того, что я, чёрт возьми, только что сделал.

Я дёргаю головой, высвобождаясь.

— В чём твоя проблема? Ты ведёшь себя, как скотина! Мне стоит надрать тебе задницу за то, что ты так меня напугал!

— Ты уже это сделала. Рад видеть, что у тебя всё ещё хороший хук справа, но не мешало бы ещё и закричать, — разгневанно дразнит он. — Разве ты не видишь, какой опасности себя подвергла?

Ну всё, с меня хватит. Я приглаживаю волосы и делаю губкой вдох.

— Знаешь что? На этом мы закончили. Хочешь преследовать меня до конца ночи под видом моего телохранителя? Валяй. Но не испытывай меня снова. Спокойной ночи, Кингстон.

Я отхожу и не оглядываюсь, искренне удивляясь тому, что он меня отпускает. Но в последнее время это нас объединяет — я несусь вперёд, а он следует позади, следя за моей безопасностью. Сегодняшний вечер ничем не отличается. Я не слышу и даже не вижу его, но мои чувства говорят мне, что он не далеко.

Вот поэтому, когда вхожу в красивый парк с фруктовыми деревьями спустя час и сажусь на лавку, сделав достаточное количество фотографий ночного города, я выкрикиваю:

— Здесь хватит места для двоих.

Менее чем через минуту, он садится рядом со мной.

— Я ещё никогда не был так напуган, — мрачно произносит Кингстон, глядя вперёд.