Начинаю двигаться вперёд, молясь, чтобы мои шаги хоть отдалённо напоминали ленивую походку, пока он пожирает взглядом каждое моё движение. Теперь я слышу своё сердцебиение, беспокойные удары в ушах, которые становятся лишь громче, пока моё возбуждение растёт с каждым сделанным шагом.

— Разочарована? — спрашивает он с наглой самоуверенностью.

— По поводу? — бурчу я слишком быстро… слишком очевидно.

Его глубокий смех ласкает мои уши.

— Ты точно знаешь, по поводу чего, и мы оба знаем, что ответ «да».

Сексуальное притяжение между нами становится осязаемым. Кингстон хватает меня за бёдра и притягивает к себе, разрывая тишину хриплым шёпотом:

— Моя сентиментальная, романтическая Эхо не выглядит как женщина, которую только что поцеловали так, как она мечтала и миллионы раз представляла в своей голове.

Он бродит взглядом по моему телу, медленно и соблазнительно, затем смотрит прямо в мои глаза и требует властным рыком:

— Сотри его.

— Ч-что? — заикаюсь, лишившись воздуха.

Он жёстко притягивает меня ещё ближе. Наши тела почти сливаются.

— Сотри. Его, — повторяет он. — Сотри его с губ — моих губ — и поклянись, что больше никогда не подумаешь о том, чтобы поцеловать его снова. Потому что знание того, что ты не хотела этого или тебе не понравилось, и ты с лёгкостью забудешь о нём, единственное, что останавливает меня от того, чтобы пойти и до крови выместить на нём свою злость.

Я теряю дар речи от шока, пытаясь что-то сказать, но так и ничего не нахожу. Чувствую, как стук сердца в его груди отдаётся в моей, как он усиливает свою хватку на моих бёдрах, и едва ли сдерживаемая властность волнами исходит от него.

Первобытно, и даже, пожалуй, попахивает шовинизмом… если бы не заставляло меня чувствовать себя заклеймённой и восхищённой — по-настоящему желаемой.

Выдерживая его взгляд, я исполняю его желание и медленно вытираю рукой рот. Любой другой поцелуй, кроме тех, что у меня были с Кингстоном, уже давным-давно забыт.

Обвив одной рукой мою талию, второй он скользит вверх и зарывается в мои волосы.

— Вот как это должно ощущаться, любовь моя, — рычит он и, ни секунды не колеблясь, грубо захватывает мой рот.

В его губах царят сила и голод, — они почти наказывают. Мои губы с лёгкостью приоткрываются, и его язык быстро переплетается с моим. Вдыхаю каждый его стон и, желая быть к нему ближе, нуждаясь в большем, становлюсь на носочки и запускаю обе руки ему в волосы.

Этот поцелуй настолько требовательный и поглощающий, словно столкнулись две бури, и всё остальное перестаёт существовать: есть только его вкус, наша связь и покалывание по всему моему телу. Наши рты, словно два наркомана, не желающие существовать друг без друга.

Но, как мы знаем, поцелуи рано или поздно должны подходить к завершению, и наш превращается в лёгкое покусывание, посасывание и мягкую ласку его языка по моим губам. В конце концов, мы отстраняемся, оба не в силах нормально дышать.

— Вот, — хрипло шепчет он, проводя пальцем по моей щеке. — Вот взгляд женщины, которую поцеловали, как она мечтала.

Утыкаюсь лицом ему в шею, впитывая его запах и запоминая ритм пульса, который ощущаю щекой.

— Идём, любовь моя, нам нужно найти остальных. Но пойми, — заканчивает он и приподнимает мой подбородок, заставляя меня посмотреть на него, — ты только что показала мне, что, наконец, готова, и я больше не буду ждать. Всё изменилось.

Я знаю. И до смерти боюсь.

Нат с подозрением смотрит на меня на следующий день, вернувшись к старой шумной версии себя без похмелья.

— В тебе что-то изменилось, — говорит она. — Что я вчера пропустила?

Я не встречаюсь с её взглядом, когда отвечаю, балансируя на краю абсолютной откровенности.

— Я рассказывала тебе, — и я правда рассказала ей о каждой остановке, которую мы сделали… только, может быть, не обо всём, что произошло на каждой из них.

— Мххмм, — мычит она. — Ладно. Можешь изображать невинную овечку сколько влезет. Всё равно узнаю.

— Ну а ты? Ты просидела дома всю ночь. Ничем не хочешь поделиться?

— Не-а, — выстреливает она в ответ. — Поверь мне, я хотела бы, чтобы у меня было что рассказать, но нет.

— Мне жаль, Нат.

— Не надо. Мне же не жаль. Я не ждала принца так долго, чтобы получить какую-то фигню. Я найду это — его — в один прекрасный день.

Я отлично понимаю, что она имеет в виду, так что с лёгкостью опускаю тему, посылая немую мольбу, чтобы рано или поздно её принц нашёл её.

— Мы можем просто насладиться нашим последним днём в Париже, пожалуйста, теперь, когда ты вылезла из кровати и твоя речь разборчива? — спрашиваю я со смешком.

— Всё, что пожелаешь.

И мы наслаждаемся днём, не расставаясь. Наша первая остановка: музей, Катакомбы¹⁶ — жуткие, но увлекательные. Затем мы останавливаемся на хороший ланч, прежде чем отправиться к нашему последнему месту назначения в Париже: кладбищу Пер-Лашез¹⁷, которое известно своей огромной площадью.

Чед не смотрит в мою сторону, что меня беспокоит только потому, что я не хотела задеть его чувства. Но Кингстон? Его запах сопровождает меня, стоит ему отойти подальше, и он весь день бросает на меня прожигающие взгляды, на некоторые из которых я отвечаю.

После нашего поцелуя прошлой ночью, — который, клянусь, я буду ощущать каждый раз, когда буду облизывать губы, и переживать снова и снова, закрывая глаза хотя бы на секунду, — я не могу больше отрицать его. Нам с Кингстоном нужно серьёзно поговорить, и как можно скорее.

Сумерки опускаются быстро, пока мы бродим по кладбищу, и понимая, что не успею увидеть и половину, я решаю отправиться на поиски последнего места, которое хочу увидеть больше всего.

Кингстон подходит ко мне и протягивает руку.

— Сюда. Идём.

— Почему сюда? — спрашивает Нат, следуя за нами. — Куда мы идём? Эхо, ты хоть знаешь?

— Надеюсь, — отвечаю я с усмешкой, сжимая руку Кингстона. — Думаю, мы сейчас увидим, знает ли меня мистер Хоторн так хорошо, как он думает.

— Он знает, — отвечает Нат со смешком.

— Я упоминал, что она мне нравится? — тихо спрашивает Кингстон.

— Ага, что-то такое говорил, — я улыбаюсь сама себе и более громко добавляю: — Если вы двое закончили, мы можем поторопиться? У нас день заканчивается.

Он ведёт нас прямиком к месту, которое я искала, и когда мы подходим, его брови на мгновение приподнимаются, после чего на лице появляется бесспорно удовлетворённая улыбка.

— И как, я справился?

— Да, да, — я закатываю глаза и обхожу его, чтобы увидеть её — могилу Джима Моррисона.

Нат хватает ртом воздух, её рука взмывает к груди.

— По-почему люди делают это? Всё это граффити?

— Так люди выражают своё художественное начало в честь исполнителя¹⁸, — отвечаю я отдалённым голосом.

— Не все видят этот так, но у меня нет сомнений на твой счёт, — бурчит Кингстон, обвивая меня рукой и оставляя мягкий поцелуй на моих волосах. — Потрясающе, как и всегда.

От Нат исходит ещё один шокированный вдох. Я поворачиваюсь к ней, не удивлённая увидеть на её лице широко распахнутые глаза и искривлённый рот.

— Так и знала, что что-то пропустила вчера. Быть персональным телохранителем не входило в меню, Эхо, — ноет она, — но ты же утаила это от меня, чёрт тебя дери!

Прежде чем я могу прыснуть со смеху, возникает другого рода помеха, от которой начинает тошнить.

— Кингстон! — писклявый голос Джеки гремит на всё кладбище. — Где ты?

И вовсе не невоспитанно верещать среди усопших.

— Иди, — говорю ему я, приседая на корточки, дабы ещё немного почтить память. — Я ещё не готова уйти.

Кингстон смеётся.

— Натали, поскольку моя Эхо до сих пор не понимает то, что, кажется, понимаешь ты, не будешь ли так любезна озвучить то, что я собираюсь выразить?