Сузив глаза от гнева при воспоминании о моей бывшей лучшей подруге, я резко дёргаю головой в сторону, когда кто-то трясёт меня, вырывая наушники из ушей.

Я не говорю. Вместо этого с нетерпеливым выражением спрашиваю, чего он хочет.

Он утверждает очевидное:

— Она ушла.

— Спасибо за информацию, — выплёвываю я. Это должно было уколоть его, а не заставить усмехнуться или сверкать глазами.

Кингстон наклоняется через проход, приблизив голову к моему уху.

— Я так люблю, когда твои бровки сходятся вместе — одно из моих любимых выражений твоего лица. А ещё плюс ревность? Умопомрачительно. Так и хочется прямо сейчас оказаться с тобой наедине.

Да черти бы его драли с его соблазнительным голосом и провокационными словами. Я полностью теряю способность мыслить трезво, когда он делает такие вещи, когда каждый шёлковый слог находит свой путь к отдельной эрогенной зоне моего тела.

Что ещё более тревожно, теперь я точно знаю то, в чём втайне была уверена всё это время. Это не просто моё наивное любопытство, учитывая, что Клей, Пэттон и даже Чед безуспешно пытались вытащить из меня хоть что-то, помимо мгновенной вежливости. Дело в том, что меня тянет к Кингстону, без сомнений, и каждый раз всё с большей силой.

Это только он, коротко и ясно, хотя между нами нет никакой динамики.

— Нечего сказать? — мычит он мне в шею, не двигаясь, пока я теряюсь в своих мыслях.

— Я не...

Нет. Хватит с меня притворства, и с него всё равно нет толку, раз он так легко разоблачает мою ложь.

— Да, хорошо, я ревновала. Счастлив?

— Чрезвычайно, — его дыхание опаляет. — Ты же понимаешь, что я не заинтересован в ней, и она попросту хочет насолить тебе, да? За что... — его смех над моими словами отбивается от моей кожи, — я, наверное, должен сказать ей спасибо.

— Что она хотела? — смело спрашиваю я, не в силах отодвинуться, потому что в глубине души хочу ощущать его как можно ближе.

— Я только что сказал тебе, любовь моя. Она делает это, чтобы разозлить тебя. Хоть это делает из меня скотину, я рад, что это сработало. Моя Эхо, наконец, признала, что я ей нравлюсь, — даже ревнует к тому, что она считает своим, — он скользит по раковине моего уха кончиком языка. — Коим я и являюсь.

— Кингстон… — слово выходит обрывисто.

— Давай начистоту. Увидь, что ты. Принадлежишь. Мне, — это интенсивное, притягательное рычание проходит по мне дрожью. — Ты всегда была моей, не так ли?

— Кингстон, пожалуйста... — опускаю лоб ему на плечо, пытаясь утихомирить своё тяжёлое дыхание. — Люди смотрят. Они могут увидеть нас.

— Они видят лишь то, что у нас личный разговор. Они не могут увидеть, как сильно ты сжимаешь бёдра прямо сейчас, или насколько ты влажная для меня, любовь моя. Только я это знаю. И я прав, не так ли?

Да. Очень.

Я резко отодвигаюсь от него, поворачиваясь к нему спиной и быстро засовывая наушники обратно. Я возбуждена и поднимаюсь на каждый новый уровень возбуждения. Даже смотреть на него не могу.

Мой телефон, который всё ещё лежит у меня на коленях, вибрирует, и я издаю испуганный писк.

Кингстон: Ты мне не ответила.

Знаю, что он смотрит прямо на меня. Чувствую тепло его влюблённого взгляда на своей щеке, но опускаю голову и смотрю на свой телефон.

Я: И не собираюсь. Пожалуйста, прекрати. Ты меня смущаешь. Автобус же полон людей!

Кингстон: Да или нет? Ответишь, и я прекращу. Не ответишь, я перетащу тебя с твоего места к себе на колени и проверю лично.

Я: Боже мой! Что, чёрт возьми, в тебя вселилось?

Кингстон: Я считаю до трёх. Отвечай.

— Один, — громко рычит он.

Резко дёргаю головой, осматривая заднюю часть автобуса, чтобы увидеть, кто обратил внимание. Лишь несколько рассеянных взглядов встречаются с моим, и я быстро вжимаюсь в своё сиденье, когда слышу:

— Два.

Я: Да! Ты грубый, грязный засранец. Да. Теперь прекрати.

Кингстон: Посмотри на меня.

Боковой взгляд — всё, что от меня получает Кингстон, и он смеётся.

«Моя», — произносит он одними губами и подмигивает.

Длиннее поездки на автобусе у меня ещё не бывало.

После нашей регистрации в гостинице у нас остаётся ещё много времени до вечера, поэтому Кингстон предлагает голосовать. Решено, что мы пораньше поужинаем, а затем отправимся на экскурсию в музей Ван Гога, прежде чем он закроется. Также ходят слухи, что перед закрытием там меньше народу.

Мы с Нат добираемся до нашей комнаты и по очереди идём в ванную, чтобы быстро освежиться, после чего она произносит то, что может оказаться самым подавляющим предложением, что она когда-либо мне скажет:

— Значит, ранее в автобусе, у тебя на самом деле был оргазм, или ты просто была совсем близко? — она лыбится от уха до уха, так быстро потирая руки, что они могут заискриться.

У меня есть всё шансы подавиться собственным языком, лицо опаляет таким жаром, что, кажется, могут появиться волдыри.

— Я... э-эм... чт…

— Это и есть ответ, — на её лице появляется разочарование. — Если бы ты кончила, тебя бы это сейчас не оскорбило. Ну ладно, — она пожимает плечом, — не волнуйся. Недолго осталось.

— Ч-что? Нет, неважно. Мне очень неловко с этой… эм… темой.

— Ну, подруга, лучше привыкай, потому что этот сексуальный кусочек рая на задании, а задание это — ты!

Я сдаюсь перед этой сумасшедшей девчонкой.

— Можем уже пойти? — спрашиваю я, качая головой. — Я готова поесть.

— Говоря о еде, держу пари, он...

— Натали! — выкрикиваю я, накрывая её рот рукой. — Хватит, я серьёзно! Если я уберу руку, обещаешь больше не говорить о нём ни единого пошлого слова?

Она кивает, бормоча в мою ладонь:

— Обещаю.

Я убираю руку от её рта, но ни на секунду не отвожу от неё взгляда, пока мы идём к двери.

Обед прошёл приятно и спокойно, что попросту означает, что у Натали был полный рот, и поэтому она не ляпнула ничего запрещённого. Музей Ван Гога¹⁹ был потрясающим и, как и ожидалось, без столпотворения.

Фактически, в Амстердаме нигде нет столпотворений. Я увидела всего лишь пару-тройку автомобилей, так как здесь популярно ходить пешком или ездить на велосипеде, и все передвигаются спокойно.

Мы все идём по улице, упиваясь видами, когда вдруг кто-то впереди нашей группы резко сворачивает налево в район, который... мы называем неблагополучным. Не буду говорить за всех или судить только лишь по улице, на которую мы только что повернули, но не могу придумать лучшего слова, чтобы описать её. Атмосфера резко меняется, и чувство очарования, хоть и с толикой испуга, поднимается по моему позвоночнику.

Я цепляюсь за руку Нат мёртвой хваткой, как раз в тот момент, когда Кингстон протискивается через нашу группу и берёт мою вторую руку.

— Не отпускай, — громко рычит он.

— Где мы? — спрашиваю я.

— О, я знаю! — быстро и с возбуждением говорит Нат. — Мы приближаемся к району красных фонарей²⁰! А та кофейня, в которую заходит Пэттон... Я также знаю, что это знааааа-чииит, — распевает она.

Я смотрю на Кингстона обеспокоенным взглядом, но он развеивает мою тревогу тёплой, успокаивающей улыбкой, и ободряюще сжимает мою руку.

— Я тебя держу, любовь моя. Не беспокойся.

Мы следуем за остальными в «кафе», и как только я вхожу внутрь, то вспоминаю некоторые пикантные кусочки, которые нашла в интернете, когда готовилась к этой части путешествия. Едкая дымка, поднимающая к потолку, вовсе не смог, и не пар от кофе. Это буквально облако дыма от травки.