— Заткнись! — заорал стрелок и выпустил в меня три пули.

Две из них попали в голову Золотареву, а третья пролетела мимо и пробила дверь напротив, за которой стоял сосед и пялился в глазок.

Тело Золотарева рухнуло, как мешок с говном. Раздался истеричный женский крик. Дверь, наконец, открылась, и из нее вышел Андрей, крепко держа перед собой пистолет.

— Все в порядке, — сказал Певцов. — Я полицейский. Этот сумасшедший пытался напасть на мою сестру. Наверно, он и есть Культурный убийца. Теперь все под контролем. Оставайтесь в своих квартирах. Скоро приедет подмога.

Дверь напротив открылась, и из нее вылетел сосед с пулевым отверстием во лбу и топором в руках. Певцов успел выстрелить в живот нападающему, прежде чем топор врезался в его голову, из которой потекли мозги. Я, рукой мертвого соседа, вырвал топор и ударил еще раз Певцову в грудь. Хрустнули ребра, хлынула кровь. Я был практически счастлив.

— Нет! — закричала выбежавшая Кискина. — Андрюшенька! Только не это! Андрей!

Я поднял топор над ее головой.

— Вот и все, — сказал я. — Все кончено.

Но я не смог довести задуманное до конца. Тело соседа перестало гореть синим огнем, и упало на Золотарева.

— Андрей, милый, как же так?! — скулила Кискина, упав на колени и обхватив ладонями месиво, которое совсем недавно было головой ее брата.

— А вот так! — пробурчало, изрыгая кровь, месиво и сильные руки Певцова вцепились в горло сестры.

Диана хрипела, раскрыв рот. Казалось, вот-вот ее красные глаза с лопнувшими капиллярами вылезут из орбит. Кискина сопротивлялась. Била кулаками мертвеца. Царапалась. Отталкивалась ногой от тела. Ничего не получалось. Через минуту любовь всей моей жизни была мертва.

В подъезде лежало четыре мертвых тела. Интересно, как полиция будет разбираться во всем этом винегрете? На кого повесят убийства? Привяжут ли к Культурному убийце или решат, что все это массовый психоз? Черт знает. А может… Хотя плевать. Я жаждал мести, я ее получил.

Все кончено.

Вернувшись в свою квартиру, в свой личный Дом скорби, я сел в кресло. Обычно так я приводил свои мысли в порядок, будучи еще живым. Просто сидел, просто молчал, думал.

— Нам пора прощаться, — сказал Михалок. — За нами пришли.

— Кто пришел? — спросил я и увидел незнакомого мужчину, стоявшего рядом с моими друзьями по несчастью.

— Я, — ответил незнакомец. — Я пришел сюда за вашими душами — как раз в тот момент, когда ты вершил, так сказать, свое правосудие, ослепленный чувством мести. Я обещал твоим друзьям дать немного времени, так сказать, попрощаться.

— Какого хера? Кто ты? — спросил я.

— Тик-так, тик-так, так сказать, время на исходе, — сказал незнакомец и хитро улыбнулся. — Прощайтесь.

Первой белым огнем полыхнула София Опарина. Прежде, чем исчезнуть, она успела сказать лишь два слова:

— Рома, спасибо!

Следом белым огнем загорелись Лилия Чудина и Есения Старикова.

— Мне жаль, что все вышло так. Но я рада, что мы отомстили, — попрощалась Лилия.

— Куда бы я ни попала теперь, я буду тебя помнить, Рома, — сказала Есения и растворилась вслед за Чудиной.

— Тик-так, тик-так, — напомнил незнакомец.

Михалок обнял меня, если это можно так назвать у призраков, и произнес:

— Возможно, жизнь моя была куском дерьма, но мое существование после смерти ты наполнил смыслом. Я совершил много плохого, но я хочу тебя называть своим другом. Прощай друг!

Незнакомец свистнул, и все цвета вокруг потеряли свою красочность, квартиру заволокло серой дымкой. Из всех углов и дверей выскочило с десяток черных псов с блестящей, мокрой шерстью. Они рычали, и, казалось, в их животном оскале блестит сама смерть. А в их красно-огненных глазах отражается ад. Меня, впервые за долгое время, сковал неописуемый ужас.

— Что за пиздец? — с трудом прошептал я.

Незнакомец свистнул вновь, и черные псы вцепились в призрак Сергея Михалка. За пару секунд они разорвали его на сотню мелких кусочков, каждый из которых загорелся черным огнем.

— У каждого свой путь, — ухмыльнулся незнакомец, — так сказать, кто в рай, кто в ад.

Адские животные исчезли так же быстро, как и появились.

— А я куда?

— А ты пока здесь побудь, — произнес незнакомец, — так сказать, потусуйся пока. Твое время еще не пришло. У тебя есть одно дельце.

— Какое дельце?

— Ты скоро узнаешь.

— А как тебя зовут? — спросил я у уходящего незнакомца.

— Зови меня Шкай, хотя тебе это ничего не даст, так сказать, ни шерсти, ни вшей.

Незнакомец исчез.

Послышался вой сирен. За окном я увидел четыре подъезжающих полицейских машины и одну машину скорой помощи. На улице скопилась толпа зевак.

— Скоро и телевиденье, и газетчики подкатят, так сказать, акулы и пираньи пера, — съязвил я.

— Помоги мне, — послышалось рядом. — Помоги, прошу!

Я не сразу узнал этот голос.

Передо мной стояло безголовое тело маленькой девочки в окровавленном голубом платьице. В руке, за кудрявые светлые волосы, оно держало отрубленную голову моей дочери Машеньки, губы ее шептали:

— Папа, помоги мне… Меня убили, теперь хотят убить мою маму. Помоги ей — ради меня.

Если бы я был жив, то в секунду упал бы на пол, плакал бы и кричал в истерике. Но я был мертв. Только это не значит, что я был спокоен.

Город Морга появился на юге Мордовии чуть больше шестидесяти лет назад, на месте непролазного леса. Эта местность называлась Моргу-шуфта (в пер. с мордовского — "коряга"). Само слово "морга" также имеет значение и переводится как "сук", "сучёк". Лес в этом месте вырубили, корни выкорчевали, болота высушили и возвели большой завод химического машиностроения. Рядом построили пять общежитий для работников завода и получился небольшой посёлок — назвали его Морга. Так и закрепилось.

Город рос и в нём появлялись достопримечательности, которые сыграли в моей жизни не последнюю роль — водонапорная башня, кладбище и сумасшедший дом, на дверях которого красовалась табличка — "Дом скорби. Город Морга". Водонапорную башню, высотой с четырехэтажный дом, у нас прозвали Башней самоубийц. Почти каждый подросток Морга хоть раз, да на неё забирался с желанием покончить с собой. У большинства ребят и девчонок хватало мозгов, сидя на самом верху башни, осознать, что почти все проблемы в нашем мире решаются и жизнь по-своему прекрасна, но, по статистике, не все это понимали, и семнадцать официальных жертв Башни самоубийц были тому подтверждением.

Когда меня впервые бросила любовь всей жизни Диана Кискина — я был школьником-девятиклассником. Плача от переполняющей меня боли, мои руки написали белой краской на стене школы: "Кискина — шлюха!", но мне не стало легче. Поздно вечером, с полной луной, я поднялся на Башню самоубийц, и, присев на краю, болтая ногами, плакал.

— Ром, спускайся! — послышался девичий голосок снизу.

— Эх… кто там? — спросил я, вытирая слёзы. — Оля, это ты?

— Да! Я поднимаюсь к тебе! — сказала с детства влюбленная в меня соседская девочка Оля, и, пока она карабкалась по внешней лестнице, я смотрел на приближающуюся копну её белых волос.

— Глупая девчонка! — сказал я, когда она поднялась. — Зачем ты полезла сюда? Тебе давно пора спать! О чём думают твои родители?

— А зачем ты полез сюда? — спросила эта светлое, наивное, но смелое создание.

— Я? Я хочу спрыгнуть! — ответил я.

Она не спросила почему? зачем? Она просто сказала:

— Я тоже прыгну, вместе с тобой! Давай возьмемся за руки.

Ты что, больная? Тебе жить надоело? Ты вот так просто готова умереть? Ты сейчас спрыгнешь, и всё — кровавая лепёшка!

— А ты что, струсил? — спросила она невозмутимо, и, взяв меня за руку, добавила. — Давай пргнем!