— Как он дрожит за свои милые, хорошие денежки! Нейдет дело? Погоди-ка! — глумилась она и приблизилась на шаг. Он отшатнулся, и она сказала, при виде его испуга пожав плечами, и с неописуемым омерзением во взгляде:

— Я у тебя ничего не возьму, плевать мне на твои деньги. Знаю, все они у тебя на счету, твои славные деньжата. Но только, — она его неожиданно похлопала по груди, — как бы кто не украл у тебя бумажки, зашитые тут.

И вправду, как сердечник хватается вдруг судорожно за грудь, так он приложил свою бледную, дрожащую руку к одному месту на пиджаке; невольно пальцы его ощупали там припрятанное гнездо и потом, успокоившись, упали.

— Скаред! — выплюнула она.

Но тут вдруг жар залил лицо мученика, он бросил с размаха кошелек другой девушке, которая крикнула от испуга, а затем расхохоталась, — и ринулся мимо нее в дверь, точно спасаясь от пожара.

Еще мгновение она стояла, выпрямившись, сверкая от злой своей ярости. Потом опять опустились вяло веки, усталость согнула напряженное тело. Старой и утомленной сделалась она в одну минуту. Какая-то растерянность омрачила взгляд ее, остановившийся на мне в этот миг. Как пьяная, очнувшаяся от дурмана, со смутным чувством стыда, стояла она передо мною.

— На улице он будет хныкать, оплакивать свои деньги, еще побежит, чего доброго, в полицию, скажет, что мы его обобрали. А завтра появится опять. Но я ему все-таки не достанусь. Всем, только не ему.

Она подошла к стойке, бросила на нее монеты и залпом выпила рюмку водки. Злой свет опять загорелся у нее в глазах, но тускло, точно сквозь слезы ярости и стыда. Отвращение к ней овладело мною и уничтожило во мне сострадание.

— До свиданья! — сказал я и вышел.

— Bonsoir, — ответила хозяйка. Женщина не оглянулась и только смеялась, хрипло и насмешливо.

Улица, когда я вышел из дома, была только ночью и небом, сплошной душной мглой в затуманенном, бесконечно далеком лунном свете. Жадно вдохнул я теплый, но все же крепкий воздух; омерзение растворилось в великом изумлении перед тем, как различны судьбы людские, и снова я ощущал, — это чувство способно делать меня блаженным до слез, — что за каждым окном всегда подстерегает кого-то судьба, каждая дверь открывается для каких-то событий; что вездесуще многообразие жизни, и даже грязнейший угол так кишит уже оформившимися переживаниями, как тление плоти — усердными червями. Гнусная сторона происшествия позабылась, и напряжение перешло в приятную, сладостную усталость, стремившуюся преобразить все пережитое в более привлекательный сон. Я невольно осмотрелся, чтобы найти дорогу домой в этом запутанном клубке переулков. В это время — по-видимому, бесшумно подкравшись ко мне — какая-то тень выросла передо мной.

— Простите, — я сразу узнал этот смиренный голос, — но мне кажется, вы заблудились. Не разрешите ли… Не разрешите ли показать вам дорогу? Вы где изволите жить?..

Я назвал гостиницу.

— Я провожу вас… если позволите, — тотчас же прибавил он смиренным тоном.

Опять меня охватила тошнота. Эта крадущаяся, призрачная походка, почти неслышная и все же неотступная, во мраке матросской улицы, вытеснила постепенно воспоминание о пережитом, заменив его каким-то безотчетным смятением. Я чувствовал смиренное выражение его глаз, не видя их, и замечал подергивание его губ; я знал, что он хочет со мною говорить, но ничего не делал ни для, ни против этого, подчиняясь своему неуравновешенному состоянию, в котором любопытство сердца дурманяще сочеталось с телесным недомоганием. Он несколько раз покашливал, я замечал его подавляемые попытки заговорить, но какая-то жестокость, таинственным образом передавшаяся мне от этой женщины, радовалась происходившей в нем борьбе между стыдом и душевным порывом: я не помогал ему, предоставляя этому молчанию черной массой тяготеть над нами. И вразброд звучали наши шаги: его — скользящие, стариковские, мои — нарочито гулкие и энергичные в стремлении уйти от этого грязного мира. Все сильнее чувствовал я напряжение, возникшее между нами: пронзительным, исполненным внутреннего крика было это молчание и уже уподобилось непомерно натянутой струне, когда он его, наконец, нарушил — с какою отчаянной робостью — первыми словами:

— Вы были там… вы были… сударь… свидетелем необыкновенной сцены… Простите… Простите, что я к ней возвращаюсь, но она должна была показаться вам необыкновенной… а я — очень смешным… эта женщина… она, видите ли…

Он опять запнулся. Что-то стояло у него комом в горле. Потом голос у него совсем упал, и он порывисто пролепетал:

— Эта женщина… она моя жена.

Я, вероятно, вздрогнул от удивления, потому что он продолжал порывисто говорить, словно хотел оправдаться:

— То есть… она была моей женой… Пять лет тому назад… В Гессене, в Герацхайме, я оттуда родом… Я не хотел бы, сударь, чтобы вы были о ней. дурного мнения… Это, может быть, моя вина, что она такая… Она такою не всегда была… Я… я мучил ее… Я взял ее, хотя она была очень бедна, даже белья у нее не было, ничего, решительно ничего… а я богат… то есть состоятелен… не богат… или, во всяком случае, в ту пору у меня были деньги… и знаете ли, сударь, я, может быть, и вправду был — она права — бережлив… но это было раньше, до несчастья, и я себя за это проклинаю… Но и отец мой был бережлив, и мать, все… И мне каждый грош доставался с большим трудом… а она была легкомысленна, любила красивые вещи… и при этом была бедна, и я постоянно попрекал ее этим… Мне не следовало так поступать, теперь я это знаю, сударь, потому что она горда, очень горда… Вы не думайте, что она такая, какой притворяется… Это неправда, и она сама себя этим терзает… только… только для того, чтобы меня терзать… и… потому что… потому что ей стыдно… Может быть, она и вправду испортилась, но я… я этому не верю… потому что, сударь, она была хорошей, очень хорошей.

Он вытер глаза и остановился от чрезмерного волнения. Невольно я взглянул на него, и вдруг он перестал казаться мне смешным, и даже это странное, угодливое обращение «сударь», которым пользуются в Германии только низшие классы населения, не коробило меня больше. Лицо его выражало страшные муки слова, и когда он, с трудом пошатываясь, пошел дальше, то глазами тупо уставился в камни мостовой, как будто на них читал в мерцающем свете то, что так мучительно вырывалось из его стиснутой гортани.

— Да, сударь, — сказал он, тяжело переводя дыхание и совсем другим, матовым голосом, исходившим как бы из более мягкой сферы его души. — Она была добра… добра и ко мне, была очень благодарна за то, что я ее спас от нищеты… и я знал, что она была благодарна., но… я… хотел это слышать… опять и опять… Мне было приятно слышать эту благодарность… сударь, это было так бесконечно приятно ощущать… ощущать, что я хороший человек… когда… когда ведь я знал, что я человек плохой… Я отдал бы все свои деньги за то, чтобы это постоянно слышать… А она была очень горда и все сильнее упиралась, замечая, что я требовал этой благодарности… Поэтому… Только поэтому, сударь, заставлял я ее всегда просить… Никогда не давал добровольно, мне приятно было, что из-за каждого платья, из-за каждой ленты ей приходилось подходить и выпрашивать… Три года я так ее мучил, и все сильнее… Но я это делал, сударь, только потому, что любил ее… Мне нравилась ее гордость, и все же всегда хотелось ее усмирять… Я был помешанным человеком… и когда она чего-нибудь желала, я сердился… Но это было, сударь, притворством… для меня была блаженством каждая возможность ее унижать, потому что я совсем не знал, как любил ее…

Опять он запнулся. Шел он, сильно пошатываясь. Обо мне, по-видимому, совсем забыл. Говорил машинально, как во сне, и голос у него становился все громче.

— Это… это я узнал тогда лишь, когда… в этот проклятый день… отказал ей в деньгах для ее матери, в совсем ничтожной сумме… то есть я уже приготовил их, но хотел, чтобы она пришла еще раз… еще раз попросила… Да, что я сказал?., да, тогда я это понял, когда вернулся домой, а ее не было, только записка на столе… «Оставайся при своих проклятых деньгах, мне больше ничего не надо от тебя» — вот что было написано, больше ничего… Сударь, я три дня, три ночи безумствовал. Велел обыскать лес и реку, заплатил уйму денег полиции… бегал по всем соседям, но они только смеялись и глумились… Никаких следов не удалось найти, никаких… Наконец, один сказал мне, из соседней деревни… что видел ее… на вокзале с каким-то солдатом… она уехала в Берлин… в тот же день и я туда поехал… бросил свою службу… потерял много денег… меня обокрали, мои работники, мой управляющий, все, все… Но, клянусь вам, сударь, я был к этому равнодушен… Я провел неделю в Берлине, прежде чем разыскал ее в этом людском водовороте… и пошел к ней…