– А какая газета описала бы, скажем, Галкину историю? «Правда»? «Известия», «Пионерская правда»? Тогда все – и у нас, и за границей – поняли бы, что среди самых-самых, народом избранных, есть негодяи и развратники. Если развенчать хоть одного из них, то станет ясно, что и другие – такие же… Нет, все газеты, все радиостанции и все телестудии находятся под контролем. Они пишут и передают только то, что им велят. Это, может быть, правда и только правда, но не вся правда… А только та, которую можно говорить всем. Красивые и правильные слова.

– А как же тогда коммунизм? Весь народ верит в коммунизм!

– Я вижу, что ты в него веришь… И я хотел бы верить. Только я не верю тем, кто о нем говорит…

Чуть помолчав, Николай добавил:

– За красивыми и правильными словами обычно скрывается пустота. А еще чаще – нехорошие дела. Ты, Тамара, умеешь говорить красиво и правильно. А что ты умеешь делать?

– Я стараюсь хорошо учиться, чтобы потом делать все хорошо и правильно…

– Потом – это когда?

– Ну, не знаю… Когда институт закончу…

– Год в школе остался, потом еще пять в институте, потом еще десять, пока опыта наберешься… Так жизнь и пролетит… А что сегодня, сейчас ты умеешь?

– О!.. – начала было Тома, но, глянув на Николая, осеклась.

Тот пытливо продолжал смотреть ей в глаза. Тамара покраснела, в сердцах бросила кружку с недопитым чаем оземь и закричала:

– Да! Да! Да! Ни черта я не умею делать! Ни чер-та!.. Я не умею варить кашу, я не знаю, где и как применяется закон Архимеда, я не понимаю, почему твой транзистор работает без батарейки, я понятия не имею о том, как варят самогон!.. Я не могу врубиться, почему насильника не садят в тюрьму и почему свинья важнее умирающих от голода детей! Мне тошнит от Печорина и мне по боку князь Андрей вместе с Наташей Ростовой! Но мне обещали, что я, мой будущий муж, мои дети, если они будут, – все мы будем жить при коммунизме! Тогда, когда от каждого – по способностям, а каждому – по потребностям…

– Сядь, Тома, остынь. А еще лучше – помой кружку в реке, я ведь чай еще не пил…

Обыденность, с какими были сказаны эти слова, успокоила Тамару. Она помыла кружку, набрала в нее кипятка и протянула Николаю.

– Извини. Я не только дура, я еще и псих… Но у меня в голове все перевернулось…

– Это с голодухи. Бывает… Так вот, коммунизма мы с тобой не дождемся. Никогда.

– Почему это?

– Причин тому много… А самая главная – в смысле слова «потребности».

– А что же тут неясного?

– Хорошо, приехал сюда отдыхать дяденька лет под пятьдесят. Увидел он тебя, и возникла у него потребность тебя… поиметь.

– А вот ему! – Тамара скрутила сразу две фиги, но ткнула их под нос не абстрактному дяденьке, а Николаю.

– Где же тогда коммунизм? Потребность-то не удовлетворена…

Возможно, Николай подобрал не самый удачный пример, потому что Тамара стала «заводиться».

– Ты утрируешь…

– Я утрирую? Это тот, кто моей сестре Гальке жизнь поломал… «утрирует». Ладно, возникла у меня потребность своей невесте шубу норковую подарить. Удовлетворили мою потребность. Глянули на мою невесту-красавицу другие – тысяч сто сразу – и у них возникла такая же потребность. А норок на всех уже не хватает. Где же коммунизм? Если мы сегодня удовлетворим потребность в персональных автомобилях, то и через дорогу перейти невозможно будет, а сами автомобили будут в бесконечных пробках стоять… При коммунизме автомобильные потребности резко возрастут. А бензин где для них брать? Запасы нефти не бесконечны.

– Потребности будут разумно ограничены.

– Так этого и ждать не надо. В Китае, например, все – и мужчины, и женщины – в одинаковой одежде ходят. Всем положено одно и то же количество риса. Это и есть ограничение потребностей. Стоит ли желать такого коммунизма?

– Ну, это ты опять перегибаешь…

– А может, по-другому будем коммунизм строить? Не для всех сразу, а для отдельной группы людей, потом – для большего количества, и так далее. Классики марксизма мечтали о мировой революции, когда коммунизм победит сразу во всем мире, а Ленин добился победы социализма в одной отдельно взятой стране… Весь народ мечтает о коммунизме, а мы построим его сперва только для некоторых…

У Тамары и вовсе разбуянился дух противоречия.

– Может быть… Я об этом не думала… Хотя бы и так! А что?

– А то, что нынешнее поколение советских людей уже живет при коммунизме, не дожидаясь обещанного Никитой Сергеевичем двадцатилетнего срока. Но не мы, нет. Мы рылом не вышли. А вот те, – Николай ткнул пальцем в сторону заповедника, – которые сюда отдохнуть приезжают, уже живут при коммунизме. У них уже все по потребностям… Жратва, питье, женщины, удовольствия, развлечения… Только вот что: чем больше будет их, тем меньше коммунизма придется на каждого. Это они прекрасно понимают и, пока живы, никого лишнего в свой коммунизм не пустят. В том числе и нас с тобой.

– Но рано или поздно всех негодяев разгонят, к власти придут честные люди, и все станет на свои места…

– Честные люди – тоже по ведомству журавлей в небе… Как символ бесконечности в математике – символ есть, а числа соответствующего нет. Не бывает таких… Особенно среди тех, кто нами помыкает, а сами жируют, прикрываясь партбилетами и должностями… – он кивнул в сторону заповедника.

– Ну, ты и жук! Если бы мы были сейчас у нас в школе, я бы тебя…

– Что?

– А то, что ты негодяй! Тебя за такие слова из комсомола исключать надо!

– Спасибо. Ты необыкновенно честный человек. Идейный и порядочный.

– Да! И горжусь этим.

– Тогда тебе прямая дорога туда, в «активисточки»! – Николай ткнул пальцем в сторону другого берега.

Такого Тамара не выдержала. Она отвесила Николаю звонкую пощечину. От неожиданности парень уронил кружку, чай вылился на песок. Тамара стояла перед ним, красная от возбуждения и осознания собственной правоты.

– А я еще хотела с тобой подружиться! Да я!.. – она сдула со щеки прядь волос, выбившуюся из-под заколки. – Я не хочу с тобой даже в одном классе сидеть!

Николай выпрямился перед нею во весь свой рост.

– А чем ты отличаешься от них? Посмотри: не далее как вчера вечером ты съела свою порцию ужина, а заодно и мою. Это потому, что была голодна, то есть у тебя возникла потребность поесть. На тебе моя одежда, потому что ты промокла и замерзла, у тебя возникла потребность согреться. Потом у тебя возникла потребность выспаться, и ты спала в моем спальном мешке. Теперь у тебя возникла потребность вернуться домой, и ты ждешь, когда я тебя отвезу. Отлично! Почти все признаки коммунизма налицо. Как насчет способностей? Кашу сварить ты не способна, рыбу чистить не умеешь. Гамак я для тебя сделал. Костер я для тебя разжег. Я дал тебе свою миску и ложку. Все потребности удовлетворил. В благодарность ты мне решила прочистить мозги, кончилось тем, что обругала и дала по морде. Все делаешь так же, как они! Сначала удовлетворяют свои потребности, потом со страниц газет учат нас жить, а если кто кривое слово скажет, того – по лагерям!.. Молодец! Хвалю! Вот уж воистину: комсомол – помощник и резерв нашей родной партии. Ты – идеальный резерв! Могу письменно подтвердить, что ты прошла все необходимые испытания.

Кровь медленно отливала от Томиного лица.

– Ты хотела знать, хочу ли я с тобой дружить? Ответ: нет! Потому что мы по разные стороны жизни. Ты – наездница. Сейчас ты ездишь на своих родителях. Они тебя обувают, одевают, кормят, стирают за тобой (стирать ты тоже не умеешь, я только что это видел). Сейчас ты немножко проехалась по жизни на мне. Потом будешь ездить на всех и вся… Ты мне никогда не нравилась, не нравишься и сейчас. За твоими правильными словами, за твоими отличными оценками – зазнайство и чванство. С тобой дружить невозможно – ты не умеешь дружить. У тебя всегда были учебники, но никто из других ребят класса не мог ими воспользоваться. Ты никогда никому не давала списывать. Даже Олегу, своему соседу по парте. А ему некогда уроки учить, у него мать инвалид, а отец их бросил! Он приходит со школы домой, и не уроки садится делать, а стирает, убирает, готовит еду, бегает по магазинам, потому что у матери атрофированы руки. Он ее из ложечки кормит! Ее снарядом контузило, когда она на фронте раненого с поля боя выносила. Пенсия у нее – сто сорок рублей. Это при том, что Олегова школьная форма – двести сорок! На эти сто сорок рублей они вдвоем с Олегом и живут!.. На эти сто сорок рублей Олежка своей матери заслуженный ею коммунизм обеспечивает, потому что больше никому до нее дела нет. Ходил Олег с нею к одному партийному чиновнику помощи попросить. Знаешь, что он ей в лицо бросил? «А я вас на фронт не посылал! Чего вы ко мне пришли?». А здесь, в заповеднике, он подбрасывает бутылки с водкой в небо и стреляет по ним. За один раз настрелял водки на сумму, большую той, которую у него Олег с матерью просили!

Тамара смотрела на Николая широко открытыми глазами. Губы у нее пересохли, время от времени она их облизывала…

– Тебе в коммунизм хочется? Скатертью дорога! Ничего другого, как жить при коммунизме, ты не умеешь. Вперед! Сначала в качестве «комсомольской активисточки», а там, глядишь, добрый дяденька тебе в награду за непосильные труды карьеру обеспечит! Не смотри на меня так: не ты первая, не ты и последняя. Только вот что я тебе скажу: я не Галька, на необитаемый остров тебя высаживать не буду. Одевайся в свои шмотки и садись в лодку. Отвезу я тебя в село. Но чтобы после этого ты мне на дороге не попадалась! Ты не хочешь со мной в одном классе сидеть? Мне тоже противно видеть таких, как ты. Слава Богу, вас таких немного. Но запомни: мы без вас проживем, а вы без нас – с голоду повыздыхаете. Не будет у нас коммунизма, будем жить в вечных дефицитах, и будем «ограничивать свои потребности». Но будет у нас другое. И дружить мы будем, и в беде выручать друг друга, и любить будем. А ты любить не умеешь, ты любишь только себя. А поэтому никогда не будешь любима, никогда не будешь счастлива. Жратвы будет полно, шмотки на тебе будут самые лучшие, на лучших курортах валяться будешь. И всю жизнь будешь завидовать нам, потому что в вашем коммунизме принцип курятника – кто выше сел, тот нижним на голову и гадит. Так что заготавливай побольше мыла! Хочешь такой жизни кастрированной? Ты ее получишь. А сейчас собирай свои тряпки, поехали!